(1870-1953)
У читателя может возникнуть закономерный вопрос: почему книгу, посвященную русской литературе XIX века, мы заканчиваем разделом о творчестве Бунина, хотя и начавшего писать в XIX веке, но большую часть творческого пути прошедшего все же в ХХ веке?
В самом вопросе уже содержится и часть ответа. Бунин, будучи современником Л. Толстого и Чехова, закончил жизнь в середине ХХ века, пережив три революции и две мировые войны. Таким образом, его творчество соединяет два века, создавая непрерывное движение отечественной литературы, чем грех не воспользоваться в нашем исследовании.
Благодаря Бунину мы можем лучше и полнее понять русских писателей XIX века, поскольку он начинал как их подражатель, а потом, отказавшись от ряда их важнейших принципов, стал художником уже ХХ века. Лучше всего мы видим и оцениваем высшие достижения искусства, когда смотрим на них с соизмеримых с ними вершин. А Бунин, на наш взгляд, был самой выдающейся фигурой в русской литературе ХХ века, давшей немало замечательных писателей.
И, наконец, что особенно важно, Бунин сам сознавал себя преемником русских писателей XIX века. И в эмигрантской критике его называли «последним русским классиком». Так же воспринимали его и иностранцы, что особенно показательно. Французский писатель Анри де Ренье писал о «Митиной любви»: «Прекрасный роман Бунина есть произведение одного из мастеров русского романа того времени, когда Россия была еще Россией Тургенева и Л. Толстого... Бунин, при всех своих личных особенностях, принадлежит к семье именно этих высоких творцов»34.
34 Цит. по: Бунин И.А. Собр. соч.: В 9 т. — М., 1996. — Т. 5. — С. 523.
Он был современником не только Л. Толстого и Чехова, но и свидетелем появления модернизма, заявившего о своем принципиальном отличии от предшественников. Несомненно, модернизм — явление совершенно особое, неизвестное ни одной эпохе прошлого, и потому с его помощью мы можем отличать, а следовательно, в какой-то степени и постигать современность, буквально одержимую новизной. Эксплуатируя стойкий предрассудок общества, бездумно убежденного, что все новое лучше старого, что «новое» и «хорошее» — синонимы, чуть ли ни каждый писатель-модернист провозглашал себя новатором, Колумбом, первооткрывателем. И в соревновании — кто новей всех? — стало закономерным появление футуристов — варваров от прогресса, призывавших сбрасывать с корабля современности Пушкина и Л. Толстого.
В конце XIX — начале ХХ века реализм и модернизм представляли два полюса, по отношению к которым самоопределялся почти каждый писатель. Литературные симпатии Бунина были выражены ярко и страстно, а нередко и пристрастно. В целом, не вдаваясь в подробности, можно сказать, что он любил русскую классику XIX века и не принимал модернизм.
Сколько высоких хвалебных слов сказано в адрес Пушкина; кажется, уже их не осталось для выражения любви к великому поэту, но Бунин нашел свои, особые. На вопрос: как он относится к Пушкину? — он ответил: «В одном моем рассказе семинарист спрашивает мужика: “Ну, а скажи, пожалуйста, как относятся твои односельчане к тебе?
И мужик отвечает:
— Никак они не смеют относиться ко мне”.
Вот вроде этого и мог я бы ответить:
— Никак я не смею относиться к нему (Пушкину. — В.Л.)»35.
Бунин постоянно размышлял о русской литературе XIX века.
С думой о ней он прожил всю жизнь. В последние дни свои на земле, уже не вставая с постели, Бунин читал Л. Толстого. Он рассказывал: «Я недавно кончил перечитывать “Войну и мир”, должно быть в пятидесятый раз. Читаю лежа, но от восхищения постоянно приходится вскакивать. Боже, до чего хорошо...»36
Накануне смерти писателя его жена, В.Н. Муромцева, читала ему письма Чехова. Бунин написал замечательную книгу о Л. Толстом и до последнего дня работал над книгой о Чехове.
К модернистам он испытывал явную неприязнь, в своих воспоминаниях говорил о них с насмешкой, а порой с презрением. Бунин был убежден, что в первое десятилетие ХХ века, а это было время, когда тон в литературе задавали модернисты, произошло ее падение.
В 1913 году на юбилее газеты «Русские ведомости» он произнес речь, где, в частности, сказал: «Исчезли драгоценнейшие черты русской литературы: глубина, серьезность, простота, непосредственность, благородство, прямота — и морем разлилась вульгарность, надуманность, лукавство, хвастовство, фатовство, дурной тон, напыщенный и неизменно фальшивый»37. В том же духе говорит о модернизме и такой, далекий от Бунина, человек, как Н. Бердяев: «С Мережковским исчезает из русской литературы ее необыкновенное правдолюбие и моральный пафос»38.
35 Литературное наследство. Иван Бунин. Кн. 1. — М., 1913. — С. 319—320.
36 Там же.
31 Там же.
38 Бердяев Н. Самопознание. — М., 2004. — С. 136.
Спустя сорок лет в незаконченной книге о Чехове Бунин одобрительно приводит негативные оценки модернизма Чеховым и Л. Толстым. «Представители того “нового” искусства, которое так хорошо назвал “пересоленной карикатурой на глупость” Толстой, смешны и противны были ему (Чехову. — В.Л.)»39. Так, дорога, по которой пошел Бунин, определилась для него навсегда верностью заветам русских классиков XIX века и отстранением от «нового» искусства.
39 Бунин И.А. Указ изд. — Т. 9. — С. 235.
Но здесь необходимо спросить: каким именно заветам? Исходя из оценок Бунина, нужно признать: прежде всего нравственным и общеэстетическим.
Но в то же время он решительно отказался от важнейших принципов реализма, которые, казалось бы, составляли самую сущность, были величайшим его открытием и гордостью: от детерминизма, историзма и объясняющего пафоса. Но Бунин сохранил верность серьезному изображению человека и действительности и в этом пошел дальше предшественников.
В таком случае правомерно ли будет называть Бунина реалистом? Думаю, что да. Во-первых, мы не имеем никаких других терминов для определения писателей той эпохи, кроме «реалист» и «модернист», и, учитывая отношение самого писателя к тем и другим, у нас нет выбора. Во-вторых, на наш взгляд, именно верность глубинным импульсам двигала Буниным и в его споре с русским реализмом XIX века. Он был вынужден отказаться от некоторых фундаментальных канонов своих предшественников, поскольку они не позволяли изобразить ту реальность, которую он увидел благодаря тому, что продолжил дело своих предшественников — поиск смысла жизни. Логика развития реализма привела Бунина к глобальной полемике с ним, что и стало органичной связью писателя с Пушкиным, Тургеневым, Л. Толстым, Достоевским.
У него была репутация человека, плохо воспринимающего умозрительные, отвлеченные построения, писателя, чурающегося всякого рода теорий, что дало основание многим критикам и литераторам отнести его искусство к натурализму, бескрылому реализму, которому недоступны высшие философские идеи. Здесь нужно сказать, что это — недоразумение. Недоверие Бунина к идеям вполне соответствовало представлениям философии ХХ века в ее высших достижениях. Бунин был писателем-философом, оригинальным мыслителем, выработавшим цельное мировоззрение. Его особенность, весь строй, логика определяется тем, что Бунин в отличие от Тургенева, Гончарова, Чернышевского, с одной стороны, Л. Толстого и Достоевского, с другой, создает его в поисках смысла жизни в непостижимом мире.
Конечно, следует уточнить, что понимается под «непостижимостью мира». Само собой разумеется, что речь не идет о полной его непонятности — человек существует, и что-то ему открыто, исходя из чего он, так или иначе, оценивает и ведет свою жизнь. Мир воспринимается Буниным непостижимым в сравнении с его пониманием в прошлые, религиозные эпохи, когда человек жил в мире, созданном Богом, дававшим законы, определявшие человеческую жизнь.
Вспомним рассуждения Пьера и Андрея Болконского, мысль Ивана Карамазова, что если нет Бога и вечной жизни, не может быть и никакой нравственности и вряд ли вообще стоит жить. Христианин твердо знал, что от него, его поступков зависит его судьба: он может погубить себя, а может спастись и достигнуть вечной жизни. В русской литературе высшее счастье все же находят герои нравственно безупречные, что там ни говори, а зло всегда получает возмездие в виде внутреннего мучительного переживания либо оно носит исторический, социальный характер, как у Некрасова, и тогда существовать ему остается недолго, до скорого построения совершенного общества. Бунин не разделял понимания проблемы зла ни с социальными, ни с философско-религиозными реалистами и вел полемику и с теми и с другими. Он начал с рассказов о крестьянской жизни с традиционным пафосом сочувствия к бедным, их страданиям и несчастиям. Но популярность Бунину, по его собственным словам, принесла «Деревня» (1910), пафос которой был совершенно иной: повесть поразила всех беспросветно-мрачной, пессимистической картиной действительности. В ней писатель предстал оригинальным художником со своим самобытным взглядом на мир, оспаривающим Тургенева, Достоевского, Л. Толстого, под влиянием которых в русском обществе царило преклонение перед народом. Достоевский так и писал: «...мы должны преклониться перед народом и ждать от него всего, и мысли и образа...»40.
40 Достоевский Ф.М. Указ. изд. — Т. 22. — С. 45.
Такое отношение к народу вызывало у Бунина яростное возмущение, ставшее прочным стимулом в его творчестве. По мнению автора «Деревни», русские писатели идеализировали народ, не замечали его недостатков и пороков, а если говорили о них, то оправдывали тяжелой жизнью, притеснением, невежеством.
Психологию русских писателей-дворян, пишущих о народе, раскрыл в своем дневнике Л. Толстой: «Простой народ так много выше нас стоит исполненной трудов и лишений жизнью, что как-то нехорошо нашему брату писать и описывать в нем дурное. Оно есть в нем, но лучше бы говорить про него (как про мертвого) одно хорошее»41.
41 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 46. — С. 184.
Бунин в «Деревне» рассказывает в основном о «дурных» чертах крестьян, причем таких, о которых до него и слышно не было. Он приводит немало примеров жестокости, грубого отношения к крестьянам богатых кулаков, лавочников, чиновников, но больше всего поражает в его повести читателя то, с каким безжалостным презрением относятся к бедности сами бедные. Страдания и несчастья ближних не только оставляют их равнодушными, но даже могут вызвать веселый смех.
Один из главных героев повести, Кузьма Красов, передает рассказ молодого крестьянского парня Дениски: «Бывало, в голодный год, выйдем мы, подмастерья, на Черную Слободу, а там этих приституток — видимо-невидимо. И голодные, шкуры, преголодные! Дашь ей полфунта хлеба за всю работу, а она и сожрет его весь под тобой... То-то смеху было!..»
Сам по себе эпизод чудовищный, но еще страшнее отношение к нему героя. «Заметь! — строго крикнул Кузьма, останавливаясь: — “ То-то смеху было!”».
Бунин своей повестью бросал вызов русскому обществу. Он как будто говорил: если вы действительно, всерьез хотите помочь народу, то вы должны познавать, а не придумывать удобный для вас его образ.
Повесть произвела сильнейшее впечатление на общество не столько суровостью картины, сколько ее безысходностью. В ней нет полюсов добра и зла, к чему приучила русская литература читателя, нет противоречий и противоборствующих начал, а следовательно, нет движения и будущего. Такая действительность предстает как бессмысленная. Нелепость, абсурд, несуразица, бестолковость — черты, доминирующие в повести, характеризуя и личные отношения персонажей, и социально-исторические события: ведь действие происходит во время первой русской революции. В споре с предшественниками Бунин в качестве главного довода против всех бытовавших в русском общественном сознании теорий выставляет один — темноту, невежество крестьянина, полное непонимание им происходящих событий.
Логика полемики Бунина обнажена в рассуждениях Кузьмы Красова, крестьянского грамотея-самоучки, у которого известия о всеобщей забастовке, разговоры о Думе вызывают едкую иронию.
«“Парламент, депутаты!” — думает Кузьма и вспоминает свой мимолетный разговор с человеком, открывшим ему ворота подворья:
“—А не знаешь, зачем суд приехал?
— Депутата судить... Говорят, реку хотел отравить.
— Депутата? Дурак, да разве депутаты этим занимаются?
— А чума их знает."».
Огорошенный абсурдностью ответа, Кузьма с досадой вспоминает знаменитый образ России, созданный в русской литературе. «“Русь, Русь! Куда мчишься ты?” — пришло ему в голову восклицание Гоголя. — “Русь, Русь!.. Ах, пустоболты, пропасти на вас нету!Вот это будет почище — депутат хотел реку отравить...”».
Всегда, на протяжении всей истории человечества писатели изображали в своих произведениях понятный, разумный мир. Неразумные черты были предметом сатиры. Реалисты XIX века, как говорилось выше, не только стремились к правдивому воссозданию действительности, но и объясняли своих героев, их судьбу сверхличными историческими силами.
В рассказе «Петлистые уши» Бунин спорит с Достоевским, в его лице — с гуманизмом современности. Герой рассказа, Соколович, совершает убийство, которое нужно рассматривать как квалифицированный поступок, поскольку он обнаруживает движущую героем силу и поэтому вступает в один ряд с поступками Онегина, Печорина, Раскольникова. Онегин ведет себя в дуэльной истории как человек, воспитанный светом, Печорин убивает Грушницкого, следуя своей жизненной философии, Раскольников совершает преступление, чтобы проверить свою теорию. Все названные герои при всех их различиях действуют под влиянием духовных начал, что роднит их.
Соколович всем им противостоит. Он совершает убийство и обосновывает его теорией, у него есть своя философия, чему примеров у Бунина буквально единицы. Кажется, это позволяет его сблизить с Раскольниковым. Обоих героев можно назвать убийцами-теоретиками. Но теория Соколовича, по сути, не является движущей силой, причиной его действия. Если бы он не рассуждал, он все равно задушил бы свою жертву. Отрицает герой и социальную обусловленность своих действий.
«Вы же сами панский сын, — неприязненно заметил на это один из матросов, Левченко. — Я сын человеческий, — сказал Соколович с какой-то странной торжественностью, которая могла сойти и за иронию». Как известно, так называл себя Иисус Христос, в силу чего фраза героя приобретает многозначительный полемический смысл. Суть человека не в любви к ближнему, завещанной Богом, а в «страсти к убийству и вообще ко всякой жестокости», которая «сидит в каждом», и потому, на самом деле, никого совесть не мучает. «Мучился-то, оказывается, один Раскольников, да и то только по собственному малокровию и по воле своего злобного автора, совавшего Христа во все свои бульварные романы».
Основная предпосылка решения нравственных проблем в русской литературе XIX века, с точки зрения Бунина, была очевидно неверной, далекой от истины, во имя которой он подверг критике положение об изначальной нравственности человека, которого либо портит среда, либо он совершает преступление из-за неверных взглядов.
В мире авторов «Анны Карениной» и «Преступления и наказания» существует вечный, незыблемый и всеобщий нравственный закон, нарушение которого карается самой природой человека, и потому наказание неотвратимо.
Бунин, видимо, был убежден, что отсутствие совести у обычных, средних людей — распространенное явление, и, совершая преступление, они не испытывают никаких мук. Более того, писатель даже утверждает, что природа человека влечет его к жестокости, к убийству, как Соколовича и героя рассказа «Ермил». Ермил задумал и осуществил убийство, что составляет сюжет рассказа. Очень важный момент, означающий, что в произведении раскрывается сущность героя, под влиянием которой он действует, что и образует закономерную систему событий, что встречается у Бунина не часто.
Мотив убийства, неслыханный и невиданный в русской литературе: не идейный, не месть и не корысть. О нем сообщается в форме несобственно-прямой речи, так что трудно было бы однозначно решить, разделяет такой взгляд автор или нет, если бы не весь строй произведения. «Нет, видно никогда не откажется человек искалечить, пришибить человека, если только с рук сойдет. Глянь, как рвет, молотит мужик вора, стянувшего клок соломы. Клок не дорог, да ведь как такой случай упустить. За вора-то ничего не будет».
Осужденного за убийство, подстроенное им так, что вина его была признана минимальной, Ермила отправили в монастырь, где после окончания срока он остался навсегда. Но предложение постричься в монахи не принял. «Нет, я дюже преступный, — говорил он с удовольствием». Какого рода «раскаяние» испытывал Ермил, очевидно из этой заключительной фразы рассказа.
Но понятие зла составляет неразрывную пару с добром, и одно без другого не существует и даже не может быть понято. Человек не в состоянии обойтись без этих фундаментальных понятий. И трудно представить себе картину мира, где не происходит борьба добра со злом. Христианство и выросшая на его почве теория исторического прогресса учат человека, как победить зло и достичь в вечной борьбе с ним добра.
Как же обстоит дело с добром у Бунина? Какое место оно занимает в личной жизни человека и в мире? Кажется, у Бунина найдется один такой герой, который совершает добрый поступок, и из рассказа, где он выведен, понятно, почему он один.
Герой «Речного трактира» (1943) рассказывает о случае, происшедшим с ним в молодости. Рассказ входит в книгу «Темные аллеи», книгу о любви, о женской красоте, в центре почти каждого рассказа женский образ: Руся, Натали, Галя Ганская, Таня, Муза. И «Речной трактир» — не ислючение, и в нем Бунин рисует образ необыкновенно красивой девушки, очаровавшей рассказчика. Он видел ее два раза в жизни: первый раз в церкви, где она страстно молилась, а второй — в трактире ночью с человеком намного ее старше, в котором рассказчик узнал знакомого «пьяницу, развратника, шулера». Герой спас ее, вроде как Лопухов Веру Павловну или Кирсанов Настю Крюкову. Только, уведя ее из трактира от «пьяницы» и «развратника» и проводив ее по ночному городу до дома, он ее больше никогда не видел.
И теперь, через много лет, он вспоминает свой благородный поступок и приходит к неожиданной мысли: «— А знаете <...> я жалел потом, что, так сказать, спас ее <...> А зачем, позвольте спросить, я вмешивался? Не все ли равно, чем и как счастлив человек! Последствия? Да ведь все равно они всегда существуют: ведь от всего остаются в душе жестокие следы, то есть воспоминания, которые особенно жестоки, мучительны, если вспоминается что-нибудь счастливое...»
Получается, что зло веско и незыблемо, поскольку покоится на прочном метафизическом основании. В «Петлистых ушах» и «Ер- миле» раскрыт мотив убийц, носящий общий характер: он присущ не только вот этим героям, Соколовичу и Ермилу, а человеку вообще, независимо от времени и места. А добро? Непонятно, зачем и на каком основании оно существует в мире. О мотивах поступка героя «Речного трактира» ничего не сказано, просто подается факт: так бывает в жизни, а что, какая сила движет им, остается неизвестным. Зато обосновывается мысль о бесполезности, напрасности действий героя, спасшего девушку.
Бунин, не принимая ни христианского решения проблемы, ни того, которое предлагала современная гуманистическая мысль, предпринимает крайне любопытную и, как мне представляется, совершенно оригинальную попытку найти основание добра в человеческой жизни.
Для Л. Толстого и Достоевского влечение человека к добру кроется в стремлении к бессмертию. Мысль эта ясно выражена в разговоре Пьера с Андреем на переправе и в рассуждениях Ивана Карамазова. Чернышевский в теории разумного эгоизма пытался убедить своих читателей, что делать добро в интересах каждого человека, ему так выгодно.
А теперь послушаем Бунина. В рассказе «Слепой» (1924) нищий благодарит за несколько сантимов, положенных в его картуз: «Спасибо, спасибо, добрый мой брат!» И вот эти обычные слова приводят автора к глубокому размышлению и обобщающей мысли: «Да, да, все мы братья».
Конечно, мысль не новая, более того, настолько затасканная, что мало кто действительно считает ее за истину. Но такова сила искусства: Бунин убеждает нас в ее истинности, «заражает» нас чувством, в котором, в отличие от голой мысли, невозможно сомневаться. Но, предупреждает писатель, вспоминаем мы о ней редко: «только смерть или великие скорби, великие несчастья, напоминают нам об этом с подлинной и неотразимой убедительностью, лишая нас наших земных членов, выводя нас из круга обыденной жизни».
О том, как в исключительных ситуациях предельного напряжения духовных сил человеку открывается чистая, божественная любовь к ближнему, писал и Л. Толстой. А. Болконский, как мы помним, испытал ее к своему врагу, Анатолю Курагину, в хирургической полевой палатке на Бородинском поле. Но у Толстого нет такой непреодолимой границы, за которую любовь человека к человеку не может проникнуть в мир повседневности, как у Бунина, в мире которого ей туда доступа нет абсолютно.
Но дальше ход мысли писателя приводит его к еще более удивительному положению: «все мы в сущности добры». Мысль совершенно неожиданная для автора «Петлистых ушей» и «Ермила», где твердо говорится: в человеческой природе заложено влечение к бессмысленной, «бескорыстной» жестокости. И вот вдруг оказывается, что «все мы» не иногда, временами, а «в сущности добры». Значит, не только в редкие моменты «великой скорби» человек добр?
Важно, что Бунин не просто декларирует, а обосновывает свою мысль, которая, как уже говорилось выше, представляется совершенно оригинальной. «Я иду, дышу, вижу, чувствую, — я несу в себе жизнь, ее полноту и радость. Что это значит? Это значит, что я воспринимаю, приемлю все, что окружает меня, что оно мило, приятно, родственно мне, вызывает во мне любовь».
Герои Чернышевского истину, приводящую их к добру, открывали в «умных книгах», которые они могли и не прочитать. У Толстого и Достоевского прозревали под воздействием тяжелых испытаний лучшие герои, наделенные особым даром — способностью к высшей, духовной жизни. Толстой и Достоевский хотели убедить всех людей в том, что жизнь — это любовь, но для этого им приходилось создавать образы героев со свойствами, присущими далеко не всем.
А у Бунина каждый, без исключения, чувствует, «что жизнь есть, несомненно, любовь, доброта и уменьшение любви, доброты есть всегда уменьшение жизни, есть уже смерть». Чтобы понять это, человеку необязательно читать Л. Фейербаха и Д. Милля, вести напряженную духовную жизнь, достаточно дышать, видеть, чувствовать, то есть жить в самом элементарном смысле слова.
Бунин начал свое оригинальное творчество полемикой со своими предшественниками по поводу их представлений о добре как сущности человека, а пришел как будто к тому же. С пафосом и мыслью «Слепого» согласились бы и Толстой, и Достоевский, но заключительные слова рассказа, скорее всего, вызвали бы у них протест и неприятие: «Не пекитесь о равенстве в обыденности, в ее зависти, ненависти, злом состязании. Там равенства не может быть, никогда не было и не будет».
И для русских писателей равенство было если не синонимом добра, то обязательным его условием, но вопреки совету Бунина они только и делали, что «пеклись» об изменении человеческой жизни к лучшему.
Для автора «Деревни» и «Слепого» вера Толстого и Достоевского в необходимость деятельности во имя добра, равенства и справедливости наивна, ошибочна и совершенно напрасна. И Бунин как будто не замечает противоречия своей концепции и ее очевидного несоответствия реальности, скажем даже так: ее фантастичности.
Человек добр («Слепой»), но испытывает желание принести страдание ближнему («Петлистые уши», «Ермил»). Как одно совмещается с другим, Бунин не говорит. Человеку открывается, что все мы — братья, только в редкие минуты «великой скорби», но одновременно справедливо и то, что доброта человека основана на том, что он дышит, чувствует, видит. Наконец, самое, пожалуй, спорное: человек добр по свое сущности, но это никак не проявляется и не может проявиться в его действиях и поступках. Какое-то абсолютно бессильное добро, в отличие от зла. Причем Бунин отрицает существование добра не только в повседневности, но и в истории, и в ней особенно, текущая история для него — царство сплошного зла.
Сам он в жизни отличался не совсем обыкновенной чуткостью ко всякой лжи и несправедливости, вызывавших у него страстное неприятие, и, вопреки заклинаниям о бесполезности борьбы со злом, он боролся с ним, правда, в публицистике, но это не меняет дела. Очевидно, что в своей собственной жизни он мог бы найти доводы против своей же концепции добра и зла.
Наше дело, однако, не в том, чтобы «уличить» писателя в противоречии, а в том, чтобы постараться понять внутреннюю логику его взглядов, помня о том, что противоречия гения ценнее стройной системы посредственного мыслителя.
Почти у каждого большого писателя мы находим противоречия, и с нашей стороны было бы нелепым самомнением видеть их причины в том, что они что-то не поняли. Речь идет о таких глубоких и сложных проблемах, разноречия о которых невозможно объяснить личными недостатками художников. И потому вернемся к спору Бунина с Достоевским и попробуем найти момент их принципиального разногласия.
«И вообще пора бросить эту сказку о муках совести, об ужасах, будто бы преследующих убийц. Довольно людям лгать...» В этих строках из «Петлистых ушей» автор обвиняет Достоевского в измене истине и попросту во лжи, утверждающей неизбежность наказания всякого убийцы в виде неотвратимых мук совести. Но дело в том, что Достоевский ничего подобного никогда не утверждал.
Автор «Преступления и наказания» не хуже Бунина был осведомлен о человеческой жестокости и кровопролитиях истории, не было для него тайной и полное отсутствие мук совести у преступников. В «Записках из мертвого дома» Достоевский рассказал о каторжнике Орлове, хладнокровно резавшем и детей и не испытывавшем никого раскаяния: он рассмеялся, когда понял, что рассказчик добирается до его совести.
Где же действительная точка расхождения писателей? Она в понимании ими высшего блага. Для Достоевского оно — в сознании человеком своей внутренней свободы, примером которой был Христос, абсолютно прекрасная личность, «тип, которому нельзя уже больше повториться даже и в будущем»42. Высшее благо человека у Достоевского — в жизни духовной. Тому же Раскольникову «одного существования всегда было мало, он всегда хотел большего», то есть жизни ради идеи, для высшей цели, в конце концов, для бессмертия. А бессмертие человеку, не признающему нравственного закона, недоступно. Здесь причина раскаяния Раскольникова, а вовсе не в том, что оно свойственно каждому.
42 Достоевский Ф.М. Указ. изд. — Т. 21. — С. 11.
Зосима говорит Ивану Карамазову: «Но благодарите творца, что дал вам сердце высшее способное такой мукой мучиться, “горняя мудроствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех есть”». Высшей жизнью живут у Достоевского герои, ищущие смысл жизни, им не надо миллиона, им надо идею разрешить, для чего требуются особые качества, которыми и наделены Иван Карамазов, Раскольников, Алеша.
Для героев Бунина нет ни высших целей, ни идей, и бытие человека не делится на высшую жизнь и существование. Идейных героев у него практически нет, как и таких, которые заняты духовными исканиями. «Но разве важно, отчего именно счастлив или несчастлив человек? Все слезы одинаковы, все они капли одной и той же влаги! Да и не так уж отличен человек от человека...» Эта мысль из рассказа Бунина «Надписи» настойчиво повторяется и в других его рассказах, она — одна из задушевных его идей. Счастье, полнота жизни, радость не зависят у Бунина ни от нравственных достоинств человека, ни, уж тем более, от уровня культуры и развития.
У мужика Прокофия («Мухи») отнялись ноги, и он целыми днями лежит один в избе и давит палкой мух, находя в этом странном и бесполезном занятии главную радость жизни. «Вы вот норовите, — обращается этот мудрец к автору-рассказчику, — как бы придумать, сочинить получше, а я — как бы побольше мух помять. И все одна честь, одно удовольствие». Рассказ заканчивается недоуменным признанием автора: «Ничего не понимаю, еду и смотрю вдаль».
Что мух давить, что создавать произведения искусства, с субъективной точки зрения, все равно, радость та же самая, а точку зрения пользы общества, прогресса Бунин не признает.
Высшее благо у Достоевского и Толстого — бессмертие и ведущая к нему духовная жизнь. А у Бунина?
Автобиографический, не по подробностям жизни, а по мировоззрению, герой «Жизни Арсеньева» вспоминает, как он «часами просиживал, глядя на ту дивную, переходящую в лиловое, синеву неба, которая сквозит в жаркий день против солнца в верхушках деревьев, <...> и навсегда проникся глубочайшим чувством истинно-божественного смысла и значения земных и небесных красок. Подводя итоги того, что дала мне жизнь, я вижу, что это один из важнейших итогов».
Такого ответственного слова — «итог» — кажется, нигде больше у Бунина и не встречается. Итог — в радости, как и у Л. Толстого и у Достоевского, но у них она достигается нравственным совершенствованием, становится завершением трудного пути, результатом внутренней духовной работы, а у Бунина дается созерцанием. Потому он и сосредоточен на восприятии вещественного мира, его красок, запахов, форм, что они приносят человеку радость. Как уже было замечено, может быть, на иной странице Бунина красок больше, чем в целом романе Достоевского.
В отличие от славы, богатства, духовных исканий, наслаждения талантом, силой, восприятие чувственного мира доступно каждому. И в этом отношении Бунина можно назвать самым «демократичным» русским писателем.
Цвет, запахи, звуки, свет, формы, о которых он с таким непревзойденным мастерством писал, имеют у него «божественный смысл и значение». «Божественный» — не просто оценочный эпитет высшей степени, но и семантически точное слово, выражающее мысль о справедливом мироустройстве. У Достоевского высшая радость, высшее счастье доступно, в конце концов, избранным натурам, которым дано «сердце высшее». А у Бунина чем человек счастлив? «Только тем, что живет на свете, то есть совершает нечто самое непостижимое в мире» («Книга»).
Иван Карамазов признается Алеше: «Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек...» Смысл жизни и непосредственная радость от восприятия чувственного, вещественного мира разведены. Иван допускает, что все — «беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос», и в то же время несмотря на это «клейкие листочки» дарят нам радость и счастье, как бы вопреки смыслу, они недостаточны, неполны, а подлинны только те, что несет вера в «порядок вещей», в справедливое мироустройство. Героям Достоевского одной красоты недостаточно, им нужно нравственное оправдание существующего мира, которое они и ищут, а лучшие и находят.
У Бунина мир и человеческая жизнь непостижимы совсем не так, как у Достоевского, у которого, конечно, многое скрыто от человека, но есть вера в Бога и возможность его познать и уже определенно знать, как жить, действовать, относиться к другим людям.
Убеждение Бунина в невозможности изменить мир приводит к тому, что чувства, ощущения, восприятия, созерцание доминируют в его прозе, отодвигая на второй план поступки и действия. Почти всегда, за редким исключением, он показывает человека в ситуации, исключающей свободу, а следовательно, этическую оценку.
Для Л. Толстого и Достоевского проблема свободы была серьезнейшим предметом размышления. «Войну и мир» некоторые исследователи рассматривали как книгу, целиком посвященную проблеме свободы и необходимости. «Братья Карамазовы» — это гимн свободе. Свобода — основной критерий у Достоевского для различения Бога и дьявола. Бунин был совершенно равнодушен к этой важнейшей для его предшественников теме. Между свободой и этикой прямая зависимость: где нет свободы, не может быть этических требований и коллизий. Толстой и Достоевский, наиболее глубоко исследовавшие проблему свободы, были привержены и к наиболее острым нравственным коллизиям, по существу, отсутствующим у Бунина.
У него герой либо вообще не действует, либо его действиям не придается никакого значения, либо, если поведение героя объясняется, то иррациональными началами, исключающими свободу. Капитан из «Снов Чанга», думая о типе женщин, к которому относится его жена, говорит: «Кто их разгадает? Всякому свое, Чанг, и не следует ли она сокровеннейшим велениям Тао, как следует им какая-нибудь морская тварь, вольно ходящая вот в этих черных, огненно-панцирных волнах?»
По сути, поскольку в мире Бунина нет свободы, нет и ответственности. Утверждается, что в душе каждого скрывается страсть к убийству, и в то же время, что все мы добры, но доброе начало человека почему-то никак не проявляется ни в истории, ни в повседневных человеческих отношениях. Удивительно, но у Бунина нет борьбы, столкновений добра со злом. Он как будто был антиподом русских реалистов XIX века. Он вел с ними и прямую, открытую полемику, к примеру с Достоевским, и скрытую, не называя имен и произведений.
Предшественники Бунина обратились к истории, что было новаторством, отличавшим литературу XIX века от предшествующих эпох. Их век был отмечен расцветом историзма в разных областях: в философии Гегеля, естествознании Дарвина, в социологии К. Маркса. В центре реализма XIX века был человек исторический, что запечатлено в характерных выражениях и словах: «сын века», «герой времени», «современник», «новые люди». Русские реалисты стремились постигнуть свою эпоху, способствовать развитию страны, подготовить лучшее будущее. Решение всех проблем человека и общества видели в истории. У каждого русского писателя — Герцена, Гончарова, Тургенева, Достоевского, Л. Толстого, Чернышевского, Салтыкова-Щедрина — была своя концепция истории.
Бунин берет человека вне истории, его не интересуют «современники», о людях, которые живут одновременно с ним, он рассказывает не то, что их отличает от людей прошлого и будущего, а то, что, по его мнению, их объединяет. Исключений из этого правила у Бунина немного, а может быть, единственное — «Господин из Сан-Франциско». И пишет он о человеке вообще, а не о конкретно-историческом, и не потому, что ему были неизвестны или непонятны современные исторические учения Герцена, Достоевского, Толстого или самое авторитетное в XIX и ХХ веках К. Маркса, а потому, что они его не удовлетворяют, не убеждают. Бунин считал, что надо говорить о том, что вечно присуще человеку. «Писать о главном: о любви и смерти, о болезни и ревности, о юности и старости — это писать о том, чем живет и чем всегда будет жить человек, независимо от исторического времени и от условий его существования»43.
Гончаров, Тургенев, Островский, Салтыков-Щедрин писали именно о том, что в человеке было зависимо от исторического времени, об «условиях его существования».
43 Муравьева-Логинова Т.Д. Живое прошлое // Литературное наследство. Иван Бунин. Кн. 2. — М., 1973. — С. 317.
Слова Бунина «писать... о любви и смерти...» звучат явно полемически. А разве другие русские писатели не писали об этом? Разве свои романы они строили не на любви? Адуев-младший любил Наденьку, Обломов — Ильинскую, Раскольников — Соню, Вронский — Анну Каренину, Левин — Кити, но в их чувствах почти отсутствует телесное, плотское влечение, а у Раскольникова и Сони — не почти, а совершенно, их любовь бесполая.
В русских романах любовь в основном — культурный феномен, его герои любят в соответствии со своими взглядами на это чувство, а у Бунина любовь — феномен не общества, культуры, истории, а человеческого бытия. Для него нет правильного или неправильного отношения к любви, что так занимало Гончарова и Толстого. Бунин передает само чувство, оно для него не средство «испытания» героя, как, к примеру, в романах Тургенева, а сама суть, ради которой он пишет свои произведения.
Один зарубежный исследователь не без сарказма заметил: когда он читает советских писателей, то у него складывается впечатление, что они хотят скрыть от мира тайну деторождения. Нечто подобное можно сказать и о русских реалистах XIX века. Все же для них в интимных отношениях мужчины и женщины было что-то постыдное, о чем следует умалчивать, не договаривать. Вспомним, что переживала Анна Каренина после первого любовного свидания с Вронским: «Было что-то ужасное и отвратительное в воспоминаниях о том, за что было заплачено этой страшной ценой стыда».
У Бунина любовь всегда плотская, чувственная, он в отличие от русских реалистов XIX века нередко пишет об обнаженном женском теле. Его герои любят женщину, ее плоть, но все же любовь у Бунина одухотворена, исполнена поэзии и красоты. У него совершено отсутствует в изображении любви противопоставление плоти и духа, чувственного и духовного.
Герой — писатель из рассказа «Генрих» (1940), передавая, очевидно, бунинские мысли, признается: «как люблю я <...> вас, “жены человеческие, сеть прельщения человеком”! Эта “сеть” нечто поистине неизъяснимое, божественное и дьявольское, и когда я пишу об этом, пытаюсь выразить его, меня упрекают в бесстыдстве, в низких побуждениях... Подлые души!»
В письме к Н.Д. Телешову Бунин пишет о книге «Темные аллеи», что в ней есть «некоторые смелые места», но «в общем она говорит о трагичном и о многом нежном и прекрасном...»44.
44 Цит. по: Бунин И.А. Указ. изд. — Т. 7. — С. 378.
Бунин расширяет сферу поэзии и умеет найти ее за чертой, у которой останавливались русские классики. Если наложить образ человека у него на образ человека у его предшественников, то они совпадут только частично, совсем немного. Бунин изображает человека в иных проявлениях, поскольку его назначение было не столько в углублении или продолжении традиции, сколько в ее дополнении.
Отсюда такая удивительная направленность его интересов и внимания, прямо противоположная русским реалистам. Он как будто намеренно смотрит в обратную сторону. Если его предшественники пишут о человеке в истории, то он — о человеке вне ее. Кто главные герои русского романа? Интеллигенты в широком смысле слова, образованные, преданные идее или ищущие смысл жизни, или страдающие от незнания его. И к ним-то Бунин как раз не испытывает ни малейшего интереса. У него совершенно отсутствуют герои, ищущие цель жизни, веру или неудовлетворенные в силу их отсутствия, то есть те, что составляли отличительную черту русской литературы и ее гордость.
Критики и исследователи высоко ценили умение писателей- реалистов изобразить характер героя в развитии. Бунин, если рисует характер героя, что бывает у него далеко не всегда, то неизменным, необыкновенно цельным.
Ни один герой Бунина не может быть поставлен в славный ряд героев русского романа — от Онегина до Пьера, Андрея Болконского и Алеши Карамазова, показывающий преемственность и связь их творцов. Его привлекали люди другого края, противоположной стороны человеческой «породы»: дурачки, юродивые, простые, не думающие.
Разъясняя смысл рассказа «Легкое дыхание», Бунин говорил, что «его всегда влекло изображение женщины, доведенной до предела своей "утробной сущности”»45, и, уточняя свою мысль, прибег к слову «недуманье». Вот именно «недуманье» отличает его героев.
У Бунина другой тип человека, другой в сравнении не только с непосредственными предшественниками, но и со всей литературой в целом. В ней речь шла о человеке разумном, у Бунина изображается человек не разумный, и даже неразумный. Не разумный — тот, который действует под влиянием сил внеразумных: чувств, инстинкта, «утробной сущности», или следует тем же «велениям», что и «какая-нибудь морская тварь». Неразумные силы — те, что не вне разума, а против разума, разрушительные для человека и общества, в виде нравов («Деревня», «Суходол») или темных влечений души («Петлистые уши», «Ермил», «Веселый двор», «Я все молчу»).
Показательно, что «недуманье» свойственно как «отрицательным», так и «положительным» героям писателя. Бунин любуется, его восхищение вызывают простые, не думающие люди, любящие жизнь, всем всегда довольные, бодрые, такие, как Яков Демидыч Нечаев, «главная черта» которого — «в неизменно ровном и отличном расположении духа». Герой сам себя называет «Божье древо».
У Бунина нет ни одного героя, который бы жил и действовал, руководствуясь идеей, а те немногие, что претендовали на идейность, показаны в «Жизни Арсеньева» как люди неискренние, живущие выдуманными чувствами.
Русские писатели стремились прежде всего в Европу, чтобы заглянуть в будущее, набраться ума-разума, а при случае и покритиковать Запад, как это делали Герцен, Л. Толстой, Достоевский.
Бунина же, по его словам, «влекли все некрополи, кладбища мира!»46. «Все мои заветные странствия там, в этих погибших царствах Востока и Юга, в области мертвых, забытых стран, их руин и некрополей»47. Предшественники Бунина едут в передовые страны Европы, а он — в отсталые, нищие, страны Ближнего Востока, на Цейлон; они стремятся в центр современного мира, а он — на его окраины.
Бунин в рассказе «Воды многие», написанном в форме дневника, говорит об арабах, путешествующих «по-древнему», в «утлых ладьях», и признается: «И мысль об этих арабах восхитила: люди иных, диких и блаженных в своей бедной простоте времен, к нашему великому счастью, еще существуют на земле». Какая неожиданная и, на первый взгляд, странная мысль: «великое счастье» — не в достижениях прогресса, не в победе над нищетой, а в том, что живут еще на земле люди «диких» времен. Почему же для нас, цивилизованных людей, это счастье, да еще великое?
45 Кузнецова Г.Н. Воспоминания // Литературное наследство. — М., 1973. — Т. 84. — Кн. 2. — С. 263.
46 Кузнецова Г.Н. Указ. соч. — С. 291.
47 Там же.
Беда современного человека пришла оттуда, откуда ее не ждали. Благодаря прогрессу, социальному и научно-техническому, передовые страны достигли высокого материального благополучия, и пожелание «чтоб не было бедных» из мечты превратилось во вполне достижимую реальную цель. Но в то же время современные люди, граждане преуспевающих стран, оскудели чувствами, «стали как лед холодны и к жизни и к смерти», тогда как примитивные «дикие» люди «всем существом своим» ощущают «и бытие, и смерть, и божественное величие вселенной» («Братья», 1914).
Творчество Бунина богато и многообразно и в жанровом аспекте, и в содержательном. Его интересовала, по его словам, душа русского человека, он писал о разорении дворянства; был знатоком и художником крестьянской жизни, создал целую галерею замечательных образов, среди которых есть и светлые, поражающие красотой души, герои: Яков Демидыч («Божье древо»), Аверкий («Худая трава»), и трагические, одержимые темными иррациональными силами саморазрушения: Шаша («Я все молчу»), Егор Минаев («Веселый двор»). Но с годами его все больше занимала жизнь человека не какой-то определенной эпохи, национальности, социальной группы, а человека вообще, человека, которого коснулась десница Божия и «как бы лишила его имени, времени, пространства» («Слепой»).
Во многих произведениях Бунина в центре стоит «просто человек». Таков капитан из «Снов Чанга», не имеющий имени. И хотя он живет в «так называемом ХХ веке», история его жизни, предельно простая и банальная, преподносится как вечная, неизменная, происходящая с человеком вообще...
Таковы герои «Темных аллей», где Бунин пишет о любви, о самом чувстве, а не о том, как надо относиться к женщине, можно ли любить вне брака, какой должна быть любовь — вечной или на срок, равноправны ли в любви мужчина и женщина и т.д. Все эти проблемы и вопросы, занимавшие русских романистов, совершенно не волнуют Бунина, он отодвигает их в сторону, он пишет на другой, чистой странице русской литературы, дополняет ее.
Но при всех несомненных отличиях Бунина от предшественников он был им родствен на глубинном уровне. Он движим в своем творчестве тем сильнейшем импульсом, который был дан русской литературе в «Евгении Онегине», где Пушкин представил современного человека скучающим, разочарованным, охладелым к жизни, тем самым пророчески предсказал главную проблему эпохи и поставил перед своими наследниками задачу — найти незыблемые ценности жизни. Можно сказать, что вся русская реалистическая литература XIX века была жизнеоправданием, которое объединяет Бунина со всеми русскими классиками — от Пушкина до Чехова.
Основной пафос его творчества — поиск ценностей в непостижимом мире, начатый Чеховым, в чем их отличие от остальных писателей XIX века, для которых мир с определенными полюсами добра и зла, лжи и истины был понятен.
Мы в начале нашей книги приводили слова Бунина о том, что Герцена спасла вера в социализм, которую следует признать частным вариантом общей веры, в социальный прогресс, а Толстого и Достоевского спасла вера в Бога. Но и те и другие были устремлены в будущее и надеялись, что мир обновится и станет лучше. Для Чехова оправданием жизни служила вера в будущее, когда, может быть, через десятки тысяч лет, люди познают истину настоящего Бога.
Русские писатели искали истину в сфере мировоззрений, они были их исследователями. Искания Бунина лежат в принципиально иной области, он был исследователем основных человеческих чувств, человеческого сердца. Конечно, мы сознаем всю условность такого деления и неизбежные возражения. Разве Толстого и Достоевского не называли великими сердцеведами, проницательными исследователями души человека, великими психологами? Несомненно так, и все же в нашем противопоставлении Бунина русским писателям XIX века, исключая Чехова, есть истина.
Попробуем продемонстрировать разницу между ними и Буниным через сравнение их полярных понятий. У социальных реалистов — это новое, передовое, прогрессивное и отсталое, старое, неоднозначно оцениваемое у Гончарова и Тургенева и однозначно у Чернышевского: зло лежит в прошлом, настоящее — борьба добра со злом, будущее — торжество добра.
Для Толстого и Достоевского, в конце концов, вера и неверие — противоположные понятия, представляющие собой координаты их художественных миров. У Достоевского особенно очевидная и даже, можно сказать, прямолинейная зависимость добра и зла от веры и неверия: все преступники у него акцентированно неверующие, безбожники: Раскольников, Верховенский, Ставрогин, Смердяков, Великий Инквизитор.
У Бунина есть несколько излюбленных слов с противоположными значениями. Они, на наш взгляд, открывают полюса в его художественном мире; переходя из рассказа в рассказ, они особенно часто встречаются в произведениях периода, который вполне допустимо признать наиболее философичным, — с 1917 по 1930 годы.
Это слова: «скорбь» и «радость»; «сладкий», «сладость» и «горький», «горечь»; «мучительный» и «счастливый»; «страшный» и «радостный». Они обозначают чувства, ощущения человека, то, что дано ему непосредственно. Бунин так и говорит: «ощущение жизни»; не концепция, не понимание, а именно ощущение.
Полярные слова, составляющие оксюморонные пары, встречаются почти в каждом рассказе писателя, начиная с «Велги» (1899), где читаем: «сладостная горечь», «жалобно-радостный»; и далее, почти через все творчество проходит длинный ряд таких пар слов: «скорбь слаще радости», «мучительно-радостных», «страшная и прекрасная», «страшное и дивное», «мучительным и счастливым», «скорби и радости», «горький и сладкий».
Такова, по Бунину, жизнь вообще; всегда, независимо ни от чего она открывается человеку в двуликом, противоречивом облике, вызывая в нем глубинные неизменные чувства страха и радости, горечи и сладости, которые порождают два понимания жизни, две ее оценки: жизнь ужасна и жизнь прекрасна.
Толстой и Достоевский утверждали только одну правду — жизнь прекрасна, и делала ее таковой вера в Бога. У Бунина есть, как нам представляется, только одно произведение, где он предлагает свое решение извечного противоречия жизни, которое (решение) открывает нам его родственность с предшественниками и отличие от них. Это «Сны Чанга» (1916), где писатель не только констатирует существование двух основных глубинных интуиций человека: жизнь — прекрасна, жизнь — ужасна, но и говорит о некой третьей правде, возвышающейся над противоречием двух коренных жизнеощущений человека. Она неизменная, в чем она заключается, человеку не дано знать, она не открывается ему, как у Толстого и Достоевского, со всей определенностью и ясностью нравственных истин. Ее знает только Бог, а человеку дано только то знать, что Бог знает истину. «Если Чанг любит и чувствует капитана взором памяти, того божественного, чего никто не понимает, значит, еще с ним капитан в том безначальном и бесконечном мире, что недоступен Смерти. В мире этом должна быть только одна правда, — третья, — а какая она — про то знает тот последний Хозяин, к которому уже скоро должен возвратиться и Чанг».
Бунин завершил дело оправдания жизни, начатое Пушкиным. Он вместе с Л. Толстым и Достоевским может быть назван самым оптимистичным русским писателем. Их имена не случайно оказались рядом, они родственны по своей глубинной сути, они едины в самом главном — в обосновании любви к жизни. Их убеждение, что назначение жизни — радость (Л. Толстой), что жизнь и в горе хороша (Достоевский), что «жизнь и должна быть восхищением» (Бунин), — не декларация, не риторика, плод не казенного оптимизма, а внутренней работы ума и сердца.
Знаменательно, что оптимизм Л. Толстого, Достоевского и Бунина утвержден на одном фундаменте, состоящем из трех нерушимых положений: сознания солидарности со всеми людьми, мистического ощущения трансцендентного и чувства связи с бесконечностью. Все это дает человеку возможность преодолеть свою конечность и победить смерть, приобщиться к сверхжизни. Отсюда и радость.
Достоевский писал, что человек даже не знает, где граница его личности и где начинается другой. Один из любимых героев Л. Толстого, Каратаев, неизменно чувствовал себя частицей целого; самые радостные мгновения герои писателя переживают, когда чувствуют свое единство с людьми и даже со всем сущим, как Пьер Безухов в плену.
В рассказе «Слепой» (1924) Бунин писал, по существу, обращаясь к каждому: «...всякое страдание есть наше общее страдание, нарушающее нашу общую радость жизни, то есть ощущение друг друга и всего сущего!»
Достоевский, споря с Гегелем, утверждал, что человеку необходимо отрицание земли, то есть непризнание знаний о человеке окончательными, исчерпывающими, «чтобы быть бесконечным». Толстой был убежден, что, не ощущая своей связи с бесконечностью, человек неизбежно придет к разочарованию. Бунин писал: «Жизнь моя — трепетное и радостное причастие вечному и временному, близкому и далекому, всем векам и странам, жизни всего бывшего и сущего на этой земле, столь любимой мною» («Воды многие», 1926).
Остро чувствовали Толстой, Достоевский, Бунин и их герои причастность человека к миру трансцендентному, неоспоримо существующему, но все же недоступному человеку. «Ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего», — так думал князь Андрей.
Достоевский обязательным условием любви к жизни считал «чувство соприкосновения» человека с «таинственным миром иным» и предупреждал: «...если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращенное в тебе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее».
И Бунин говорил о том же, и не только утверждал, но обосновывал: «Эта мысль о собственной мысли, понимание своего собственного непонимания есть самое неотразимое доказательство моей причастности чему-то такому, что во сто крат больше меня, и, значит, доказательство моего бессмертия: во мне есть, помимо всего моего, еще некое нечто, очевидно, основное, неразложимое, — истинно частица Бога».