(1821—1877)
Н.А. Некрасов — поэт идеологии революционной демократии.
Как мы уже отмечали выше, он начал свой путь, как и другие знаменитые русские писатели, его современники, поэтом-романтиком. Уже названия многих его стихотворений раннего периода свидетельствуют об этом с несомненностью: «Ангел смерти», «Злой дух», «Ворон», «Рыцарь», «Водяной», «Пир ведьмы», «Песня Замы».
«Рыцарь» (1839) написан в излюбленном романтиками жанре баллады. Его герой по имени Роланд, «воин могучий над гробом Заиры // Рыдает, на меч опершись боевой». С помощью волшебного кольца он вызывает с того света свою возлюбленную и «обнимая Заиру цалует». Рыцарь готов ради нее покинуть и «лавры и меч», «с которым тягаться боялось полмира». Заира с восходом солнца должна возвратиться в мир усопших, и Роланд навсегда остается возле могилы: днем молится, а «ночью все с кем-то на ней говорит».
Стихотворение — концентрат романтических черт: сюжет, имена, необыкновенный герой, гиперболические чувства, магические предметы, кладбищенская фантастика, и все чужое, ни одного своего слова. Только с большой натяжкой можно признать некрасовского «Рыцаря» творчеством, поскольку ничего нового в нем поэт не сказал. Откуда пришел этот Роланд к Некрасову? Из чужих книг, из произведений других поэтов. Сам Некрасов в полной мере осознал цену своим ранним стихам после отрицательных рецензий на первый сборник «Мечты и звуки» и даже предпринял попытку скупить тираж и уничтожить его.
Первые свои стихи Некрасов опубликовал в 1839 году, то есть он дебютировал приблизительно в одно время с Лермонтовым и Тургеневым, и в течение семи лет продолжал проходить обычную для почти каждого поэта школу подражания известным авторам. И только в 1846 году нашел свое место в литературе, когда написал и напечатал в «Петербургском сборнике» стихотворение «В дороге». В нем ямщик повествует о своей жизни, и этот рассказ был интересен русскому обществу, потому что оно увидело там себя, узнало о самом больном для страны вопросе — о крепостном праве, которое обсуждать публично было запрещено Николаем I.
Причина горькой доли ямщика — социальная. Его женили на крестьянской девушке, выросшей в барском доме, воспитанной как барышня, что сделало несчастной и ее, и его. Судьба двух людей была покалечена из-за барского каприза.
Помещичий произвол, бесправие крепостного человека, крестьянский взгляд на вещи, народные нравы — все представлено в стихотворении Некрасова. Автор предоставляет слово крестьянину, тот сам говорит о себе — ведь только на народном языке может выразиться народное сознание. Конечно, Некрасов следует за своими великими предшественниками: Пушкиным и Лермонтовым, но не повторяет их, как повторял романтиков в «Мечтах и звуках», а развивает и углубляет их начинания.
Он смело вводит в поэзию разговорную народную речь, может быть, даже с некоторым излишеством: «баит», «врезамшись», «патрет» и др. Важно, что все эти словечки служат не для создания этнографического колорита, а раскрывают мировоззрение крестьянина, его взгляд на вещи.
Заканчивая рассказ о своей незаладившейся жизни, ямщик открывается во всем своем простодушии. Жена его так и не смогла привыкнуть к бедному и суровому крестьянскому быту, стала «как щепка худа и бледна»:
Чай, свалим через месяц в могилу...
А с чего? Видит бог, не томил
Я ее безустанной работой
А, слышь бить — так почти не бивал,
Разве только под пьяную руку...
С появлением «В дороге», можно сказать, родился самобытный поэт Н.А. Некрасов, а его крестными стали два русских революционера, Герцен и Белинский, с похвалой отозвавшиеся о стихотворении.
Как известно, через точку можно провести сколько угодно прямых, а через две только одну. Если принять за вторую точку стихотворение «Пьяница» того же 1846 года (а можно выбрать почти любое другое, созданное более чем за тридцать лет до дня смерти поэта), то и возникнет та одна, единственная прямая, которая точно обозначит неизменное, без всяких поворотов и отклонений направление всего творчества Некрасова.
Приведем заключительные четыре строки, выражающие обобщающую мысль, вывод, к которому и вело все стихотворение:
Но мгла отвсюду черная
Навстречу бедняку...
Одна открыта торная
Дорога к кабаку.
Положение бедняка безвыходно, для него нет спасения, социальное устройство таково, что он ничего сделать не может, изменить судьбу не в его силах.
В другом стихотворении — «Огородник» — рассказывается о любви крестьянина к барышне. Что становится препятствием для влюбленных и причиной драматической развязки их отношений? Их социальное неравенство.
...Знать, любить не рука
Мужику-вахлаку да дворянскую дочь!
В знаменитой «Тройке», ставшей народной песней, автор говорит о внезапном чувстве любви крестьянки к офицеру, что служит поводом поведать о несчастной доле, которая неизбежно ждет красавицу-крестьянку:
Будет бить тебя муж привередник
И свекровь в три погибели гнуть.
Вор из одноименного стихотворения почему крадет? Потому что беден, голоден, других причин социальное искусство не допускало:
И вор был окружен и остановлен скоро.
Закушенный калач дрожал в его руке;
Он был без сапогов, в дырявом сюртуке.
Вор у социальных реалистов и у романтиков во всей мировой литературе вызывал симпатию и сочувствие читателей как жертва несправедливого социального порядка.
Необыкновенной популярностью пользовалось стихотворение Некрасова «Еду ли ночью по улице темной». Его распевала студенческая молодежь, даже Тургенева оно «совершенно с ума свело», он его «твердил денно и нощно» и выучил наизусть.
В стихотворении лирический герой вспоминает о судьбе любимой женщины, постоянно несчастной. Угрюмый отец был «беден и зол», замуж она пошла за нелюбимого человека, который ее бил, она ушла от него и жила в гражданском браке с рассказчиком. Он вспоминает, как, разрывая сердца, плакал их больной ребенок, пока не умер. И вот мать в отчаянии идет на улицу и продает себя. Это кульминация стихотворения, его ударные строки:
Я задремал. Ты ушла молчаливо,
Принарядившись, как будто к венцу,
И через час принесла торопливо
Гробик ребенку и ужин отцу.
Последний стих вызвал оправданную насмешку у В. Набокова своей сентиментальностью и безвкусием, порожденным стремлением усилить трагизм сцены, довести его до предела, что привело к соединению несоединимого — «гробика» и «ужина» — вещей явно из разных сфер.
Все герои несчастны (если не сейчас, то в будущем): и ямщик, и огородник, и крестьянская красавица, и городские бедняки. Таков мир социального реализма, но чтобы понять его принципы, природу и тенденцию, наших примеров и выводов недостаточно, необходимо определить его. «Каждый предмет выступает в качестве определенного тогда, когда он ясно помыслен в отношении к другим предметам»57. Все, как известно, познается в сравнении. Поэтому мы уже здесь, в разделе о Некрасове, приведем несколько характерных высказываний Чехова и Бунина, писателей другого периода, чтобы читатель ясно увидел различие между ними: Некрасовым, с одной стороны, и Чеховым и Буниным, с другой, благодаря чему лучше понял бы их. 57
57 Ясперс К. Введение в философию. — Минск, 2000. — С. 31.
Социальный реализм, по сути, не интересуется проблемой смысла жизни, не признает, что в ней есть темные стороны, трагизм. Поэтому пришедшая на смену ему другая литература сосредоточилась на жизни человека как таковой, с ее вечными свойствами и проблемами.
Из записной книжки Чехова: «И беда, что эти обе смерти (А. и Н.) в жизни человеческой не случай и не происшествие, а обыкновенная вещь»58. Некрасова мало интересует смерть, она у него — не самостоятельный предмет, а, как правило, средство освещения или обличения несовершенного устройства общества.
Вот запись Чехова о героине задуманного произведения: «...с ней тоже делается припадок: страшно жить... видела сегодня на улице слепого ребенка»59. Жизнь для героев писателя страшна, не потому что они бедны, угнетены, а потому что жизнь им представляется трагичной по самой своей природе, по сути, независимо от политического строя, общественных отношений, типа государства, все это как несущественное игнорируется Чеховым в большинстве его зрелых произведений.
Некрасов строит свои произведения на резком контрасте человеческих судеб, определяемых социальным статусом героев. Чехов же стремится показать, что участь человеку на земле выпадает такая же, как и всем. «Аристократы? То же безобразие форм, физическая нечистота, мокрота, те же беззубая старость и отвратительная смерть, что и у мещанок»60.
58 ЧеховА.П. Собр. соч.: В 20 т. — М., 1949. — Т. 12. — С. 193.
59 Там же. — С. 210.
60 Чехов А.П. Указ. изд. — Т. 12. — С. 246.
У Бунина еще сильнее, чем у Чехова, был выражен интерес к вечным, неизменным свойствам человеческой жизни, несомненно имевший полемическую по отношению к предшествующей литературе направленность. Он почти декларировал: «Есть несколько вещей, неизменных, органических, с которыми ничего поделать нельзя: смерть, болезнь, любовь, остальное — пустяки». К ним-то и было приковано внимание Бунина. Постоянный пафос многих его рассказов — судьба у всех живущих на земле одна и та же.
Беды, горе, страдания человека далеко не всегда порождаются социальностью. Человек живет не только в обществе, но и во Вселенной, а жить во Вселенной и быть независимым от нее невозможно.
Искусство не просто пассивно отражает то, что есть, а выбирает из действительности с ее бесконечным числом свойств, качеств, реалий, событий те, которые важны, значительны, характерны, что определяется установкой, мировоззрением художника, а те в свою очередь порождены жизнью, действительностью, культурой, традицией.
У Некрасова установкой, диктующей отбор, была революционная идеология. Он обращает внимание если не исключительно, то преимущественно на пороки, недостатки общественного строя и людей высших сословий, а также на страдания бедных, низших сословий, прежде всего крестьян.
Для прояснения позиции Некрасова, которое должно показать относительность ее правды, обратимся к установке Л. Толстого конца 50-х годов, когда он был убежденным оппонентом социального реализма и придерживался прямо противоположного некрасовскому убеждения.
Он говорил, что склонность его коллег-современников «обращать внимание преимущественно на то, что возмущает, есть большой порок и именно нашего века», и советовал: «умышленно ищи всего хорошего, доброго, отворачивайся от дурного»61, чему и следовал в своем творчестве до кризиса конца 70-х годов.
Очевидно, чтобы понять произведение писателя, и тем более его творчество в целом, а также увидеть в нем свидетельство об исторической действительности, в которой он жил и которую изображал, нам необходимо ясно сознавать его установку, цели и задачи, также входящие в действительность, которую мы стремимся постичь.
Некрасов и Л. Толстой наблюдали один и то же мир, но изображали его совершенно по-разному. То, о чем писали и Некрасов, и Толстой, разумеется, не было плодом пустой фантазии, они оба опирались на реальность, при этом часть ее выдавали за целое, но это неизбежное свойство всякого искусства. Л. Толстой хотел, чтобы его читатель полюбил жизнь, Некрасов все силы отдавал, чтобы убедить современников изменить жизнь, не свою личную, а общую, сделать ее лучше.
Видел ли Толстой те темные стороны действительности, которые почти исключительно занимали Некрасова? Несомненно, чему есть неоспоримое свидетельство самого Толстого.
Приведем выдержки из его письма к своей родственнице, фрейлине великой княгини, А. Толстой от 18 августа 1857 года: «В России скверно, скверно, скверно. В Петербурге, в Москве все что-то кричат, негодуют, ожидают чего-то, а в глуши тоже62 происходит варварство, воровство и беззаконие».
61 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 60. — С. 222.
62 Явная описка Толстого, по смыслу надо читать раздельно: то же.
Возьмите произведения писателя этих лет. Там вы не найдете ни одного, ни другого, ни третьего. Толстой не хотел писать об «ужасах», которые составляют, как он выражается, «вечную обстановку нашей жизни».
Далее он рассказывает, как в одну неделю видел, «как барыня на улице палкой била свою девку, как становой велел “ему” сказать, чтобы “он” прислал ему воз сена, иначе он не даст законного билета “его” человеку, как в “его” глазах чиновник избил до полусмерти 70-летнего больного старика за то, что чиновник зацепил за него...»63.
63 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 60. — С. 222.
Но Толстой в согласии с установкой «отворачивался от дурного» и не писал о нем в своих произведениях.
Сопоставление писательских позиций Толстого и Некрасова открывает сложность проблемы отражения действительности в искусстве. Сохраняя справедливость, мы не можем признать истинность одной и ложность другой. Каждый писатель прав, что подтверждается жизненностью его творений, и в то же время ограничен и не вправе претендовать на всю полноту истины. Видимо, мы также имеем возможность подняться к более высокой и широкой истине, чем та, что была достигнута писателями прошлого. Наша задача не в том, чтобы в соответствии с конъюнктурой времени объявить одного пророком, владеющим всей истиной, а другого недоумком, прибегая к излюбленной формуле догматизма: Толстой, Достоевский, писатель N не понимал того... что, разумеется, мы понимаем. Мы должны попытаться поставить себя на место писателя, постараться уяснить логику его взглядов, увидеть его правду и его ограниченность, порой непоследовательность, противоречивость, неизбежно свойственные даже великим людям, что должно порождать у нас не высокомерие по отношению к ним, а скорее смирение из сознания того, что если уж они ошиблись, то мы-то тем более.
Насколько способны, мы обязаны быть объективными, отдавая должное каждому писателю и в своей критике опираясь на текст.
Некрасов был не только писателем социального реализма, но писателем идеологическим. Идеология, которой он служил и в истинности которой никогда не сомневался, в самых общих основных чертах перешла к партии, получившей название коммунистической, пришедшей к власти в России в 1917 году. Она стала обязательным мировоззрением советских людей и во многом определяла исторические события ХХ века и судьбы миллионов.
В силу духовного кровного родства с идеологией страны победившего социализма поэзия Некрасова в советском литературоведении избежала грубых намеренных искажений, ее не нужно было подтягивать, втискивать, обрезать и подвергать другим насильственным операциям, чтобы привести в соответствие с требованиями «истинного» искусства.
Всякая идеология ревнива, нетерпима и не допускает никакой правоты, кроме своей, ей совершенно чуждо и недоступно постижение литературы как самобытного предмета со своей целью, не имеющей ничего общего с ней (идеологией). Русские писатели — Достоевский, Тургенев, Толстой, Чехов — подвергли критике идеологическое мышление.
Когда советские исследователи брались за Пушкина, Лермонтова или Достоевского, им нередко приходилось искажать их. Пушкина и Лермонтова объявляли революционными поэтами, Достоевский оказывался выразителем мещанской идеологии.
В случае с Некрасовым необходимость в такого рода приемах интерпретации не возникала. «Некрасов для торжества русской революции сделал больше, чем любой другой поэт XIX века»64. Положение это вовсе не принадлежит процитированному автору, а является самым общим местом, как таблица умножения, в силу его неоспоримой истинности. Можно добавить: не только в XIX, но и в ХХ веке не было поэта, который мог бы сравняться с Некрасовым в заслуге перед революцией.
Но об этом необходимо напоминать, поскольку сейчас у нас в моде христианская религия, а следовательно, нужно у всех писателей по возможности (а они у нас в таком деле безграничны) искать и находить ее идеи, символы, образы, в чем и состоит, по мнению многих, задача изучения литературы.
«Нет, не идеи революционного максимализма Добролюбова, Писарева, Чернышевского будут вести за собой лирического героя (героя Некрасова. — В.Л.), а христианская любовь»65.
64 Архипов В.А. Поэзия труда и борьбы. — Ярославль, 1960. — С. 226.
65 Лазаренко Г.П. «...В душе каждого человека есть клапан, отворяющийся только поэзией» // Н. Некрасов. Стихотворения. Поэмы. — М., 1996. — С. 17.
Так сейчас пишут о Некрасове для школьников, видимо, из самых лучших побуждений вызвать у них уважение к учению Христа с помощью лжи, для чего пытаются убедить их, что все настоящие, заслуживающие внимания русские писатели только тем и занимались, что проповедовали православную веру, то есть занимались чужим делом. Нужно отдать должное процитированному автору: ему удалось составить красивую, эмоциональную фразу. Она, скорее всего, покажется убедительной школьнику, к которому обращена, поскольку его не предупредили, что его могут обмануть, ввести в заблуждение, и не только авторы учебников, и потому он должен учиться критически относиться ко всему, что читает, и стараться проверять преподносимые ему истины. Он должен понимать специфику гуманитарного знания — философии, истории, литературоведения.
«...В них не существует истин, которые были бы достаточно очевидны сами по себе, зато просто мнение, если оно выражено красиво и убедительно, может быть признано истиной»66. А. Швейцер прав — такова особенность гуманитарных наук. В них легко встретить статьи и книги, составленные из «красивых», порой даже оригинальных и при этом совершенно бессодержательных авторских фраз. Это именно Текст в бартовском смысле, который не требует понимания (выяснения, что он значит), поскольку он ничего не значит, так написан. Немало в литературоведении и работ, намеренно утаивающих или искажающих правду по идеологическим соображениям, с целью поправить «ошибки» писателя и возвысить его до собственной истины, в качестве которой признается очередная идеологическая догма.
При этом замечательно, что «аргументация от факта никогда не может здесь добиться окончательной победы над искусно построенным суждением»67. Вы можете приводить сколько угодно неопровержимых фактов, доказывающих неверность, ложность концепции. Бесполезно: в нашем обществе мода сильнее истины. И все же надо опровергать и заведомо ложные положения.
66 Швейцер А. Жизнь и мысли. — М., 1996. — С. 65.
67 Там же.
Вернемся к приведенному утверждению, что Некрасова не вдохновляли идеи Добролюбова, Писарева, Чернышевского, затемненному формулировкой, что «лирического героя» поэта «вели не они, а христианская любовь». Как совместить с этой мыслью тот факт, что каждому названному критику-революционеру плюс почему-то забытому их предшественнику и учителю В. Белинскому Некрасов посвятил свои стихи. И нам не надо гадать, как он к ним относился.
Белинского он считал, и совершенно справедливо, своим учителем и обращался к нему с благоговением, почти как высшему существу.
Учитель! Перед именем твоим
Позволь смиренно преклонить колени!
Кстати, христианская религия прямо запрещает подобное поклонение человеку, по сути, обожествляющее его. Запрещает не случайно и недаром. Христос на соблазн дьявола в пустыне отвечал: «Писанию внемли: // Пред богом господом лишь преклоняй колени!»
С Чернышевским и Добролюбовым Некрасова связывала духовная дружба, возможная только при полном согласии во взглядах, а и тот и другой были убежденными революционерами. Несомненно, их революционный радикализм разделял и Некрасов. Он, будучи редактором, предоставил страницы «Современника» для статей Чернышевского и Добролюбова, призывавших к революции. В.И. Ленин критические разборы «Обломова» и «Грозы» Добролюбовым назвал революционными прокламациями.
Чернышевского Некрасов считал пророком и в последней строфе посвященного ему стихотворения вспоминает Христа и сравнивает с ним русского революционера:
Его еще покамест не распяли,
Но час придет — он будет на кресте;
Его послал бог Гнева и Печали
Рабам земли напомнить о Христе.
Следует задуматься, кого Некрасов признавал богом (с маленькой буквы) Гнева и Печали (с заглавной) и кем же был в его представлении Христос? Насколько я могу судить в таком вопросе, за бога поэт принимал демона Гнева и Печали, что вполне соответствует его вере и призыву к насилию.
Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Писарев были самыми дорогими и близкими для Некрасова людьми. Он их рисовал учителями, пророками, героями, поражавшими своими безупречными нравственными качествами: мужеством, жертвенностью, безукоризненной честностью:
Какой светильник разума угас!
Какое сердце биться перестало!
Так отозвался Некрасов о Добролюбове, назвав его лучшим сыном России за всю ее историю! Революционеры для него, как и для Чернышевского, принадлежали к высшей человеческой породе, и, пожалуй, большинство в русском обществе разделяло это мнение. Считать Белинского учителем, Чернышевского пророком, Добролюбова человеком, без подобных которому «заглохла б нива жизни», и при этом не следовать их идеям!
Разумеется, опровергать подобные мнения малопривлекательно, в силу их очевидной ложности, и совершенно бесполезно, если рассчитывать переубедить их авторов. Того, кто создает подобные тексты, не могут поколебать такие пустяки, как факты и аргументы, даже если они неоспоримы, но все же делать это необходимо. Особенно в учебнике, чтобы студент знал, с чем он может столкнуться при изучении такой дисциплины, как история литературы, и был готов отличить истину от лжи.
Основной прием фальсификации отдельных произведений и творчества писателя в целом состоит в частичной интерпретации, когда смысл части выдается за смысл целого, что противоречит положению, сформулированному Гегелем: истина есть целое. Из него также очевидно, что абсолютная истина нам недоступна, поскольку мы не можем постичь целое. Произведение писателя — часть его творчества, которое есть часть национальной литературы, входящей в целое мировой, та в свою очередь входит в целое культуры, составляющей часть бытия всего человечества. И все: литература, искусство, культура, мировой дух, история человечества — не завершено, и мы, следовательно, не в состоянии их постичь, не говоря уже о том, что вообще лежит за гранью доступного человеку.
Но относительную истину произведения или всего творчества писателя мы можем познать, и у нас есть ее критерий: ничто в произведении или, соответственно, в творчестве не должно ей противоречить, она должна вытекать из целого, а не из части.
Тенденциозная интерпретация выбирает из произведения то, что ей нужно, что соответствует учению, и исследователь не для того обращается к писателю, чтобы узнать его взгляды, постичь смысл его произведения, а с целью утвердить свою концепцию, которая преподносится как неоспоримая истина, разделяемая и знаменитым великим писателем N, а в идеале — и всеми «настоящими» художниками.
Такая частичная интерпретация всегда опровергается обращением к целостности произведения, отдельные положения которого не может вместить предложенная версия, чем обнаруживает свою ложность.
Студент должен все, что ему сообщается о писателе и его творчестве, проверять, постоянно обращаясь к тексту произведений. Это и есть школа, которая научит его самостоятельно мыслить, такое упражнение в мышлении не может быть признано единственным, но оно хотя недостаточно, но совершенно необходимо.
Проблема толкования литературных произведений — обширная и сложная, причины искажения их смысла могут быть различны. Нас интересует намеренная фальсификация, вызванная идеологией.
Появление слова «идеология» в XIX веке есть достаточное свидетельство о рождении нового, ранее неведомого духовного образования, которое мы можем наблюдать и в русской литературе, в частности в поэзии Некрасова. Его следует изучать, помня, что общество «обладает прошлым как еще наличным свойством, порой продолжающим в нем действовать»68. Так, в качестве идеологии наше прошлое, не самое лучезарное, продолжает действовать и в настоящее время.
Первоначальная идеология, давшая свое имя целому ряду подобных явлений, была революционной, потом уже стали говорить о консервативной, реакционной, либеральной, государственной и т.д. идеологии. Революционная идеология предлагала особое понимание мира, призванное побудить человека к глобальному, невиданному доселе его преобразованию, и в соответствии с этой целью и была слажена и выстроена поэзия Некрасова.
Она призвана была побудить общество и народ к действию. Она беспроблемна, такой и должна быть, в ней нет поиска истины, постановки вопросов, как у Чехова, к примеру, считавшего, что дело писателя не решать, а только ставить проблемы.
Некрасовская поэзия — поэзия борьбы, потому в ней нет оттенков, полутонов — ничего, что могло бы породить сомнения и колебания. Картина мира в ней черно-белая, добро и зло и их носители четко определены по социальному принципу.
В мире есть только две стороны, два непримиримых враждебных лагеря: бедные и богатые, угнетенные и угнетатели. У человека нет другого выбора, он не может уклониться от участия в войне; как бы он себя ни вел и чем бы ни занимался, он окажется либо на одной, либо на другой стороне. Кто не за нас, тот против нас! — вот девиз революционной идеологии. Любая попытка критики передового революционного учения, несогласие с ним рассматривались как поддержка врага. Что критика! Даже позиция неучастия в социальном противостоянии квалифицировалась как преступление против народа, борьба против него. «...Сам аполитизм фетовской лирики стал оружием политической борьбы»69. Это не какое-нибудь экстравагантное мнение критика, претендующего на оригинальность, а общепринятая мысль, некий постулат, сформировавшийся в массовом сознании не без влияния поэзии Некрасова. Любая деятельность постыдна или преступна во время войны, кроме борьбы.
68 Хайдеггер М. Бытие и время. — М., 1997. — С. 20.
69 Архипов В.А. Поэзия труда и борьбы. — Ярославль, 1961. — С. 51.
У Чехова в «Дуэли» героиня, в минуту раскаяния признающая себя «мелкой, пошлой, дрянной, ничтожной женщиной», не трудившаяся, возможно, ни одного дня в своей жизни, с упреком говорит ученому-зоологу: «Яне понимаю, как это можно серьезно заниматься букашками и козявками, когда страдает народ». Не только «козявками и букашками», но ничем нельзя заниматься, «когда страдает народ». Слова чеховской героини хорошо характеризуют общественную атмосферу, существовавшую в России с 60-х годов и ставшую одним из условий революции 1917 года.
Некрасова связывала с Тургеневым дружба, но когда их взгляды на реформу 1861 года разошлись, резко изменилось и отношение поэта к автору «Записок охотника». «Друг моей юности (ныне мой враг!)», — писал он о Тургеневе в стихотворении по случаю отъезда писателя. Такова была логика идеологии, которой служил Некрасов, жестокая логика беспощадной войны, в жертву которой должно быть принесено все.
Идеологией продиктованы свойства произведений Некрасова, их поэтика, тематический спектр, структура всего творчества. Оно состоит из трех основных частей, совокупность которых призвана породить особый строй общественных чувств, необходимый для революции и гражданской войны.
1. Некрасов в своей поэзии рисует широкую картину народной жизни, стержневой мотив которой — страдания народа, вызывающие к нему сочувствие, сострадание и любовь, отождествляемую поэтом с любовью к Родине.
2. Он указывает на виновников бедственного положения народа — это высшие классы и сословия: дворяне (помещики и чиновники), богатые купцы, управляющие и нарождающийся класс дельцов. Им присущи только негативные черты. Среди положительных героев Некрасова нет представителей высших классов, исключая дворянских революционеров-декабристов и их жен.
Глупость, лень, бестолковость, обжорство, скаредность, сердечная черствость, жестокость — всеми этими пороками красуются на страницах некрасовских книг богатые, что порождает к ним ненависть и презрение.
3. Две сильнейшие человеческие эмоции: любовь к Родине и ненависть к ее врагам, создающие мощную энергию, движущую человеком и обществом, разрешаются у Некрасова в призыве к беспощадной борьбе за освобождение народа. Это единственный выход, единственная возможность привести страну к процветанию и народному счастью.
Некрасов пишет о страдании как о постоянном состоянии народа, уделе всех и повсюду:
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
И далее многократно повторяется слово «стон». «Где народ, там и стон», — в одном стихе Некрасов выразил положение народа. Народ голодает, мерзнет, он бесправен, невежествен. Но Некрасов воспел не только страдания и беды народа, но и его трудолюбие, силу духа, сметку, природный здравый смысл и терпение. Образ русского мужика, крестьянина резко контрастен прежде всего образу помещика-дворянина: худшие угнетают лучших — к такому выводу приходит каждый читатель Некрасова.
К сожалению, по мнению поэта, русский народ слишком терпелив, и его ненависть к угнетателям не выливается в действия. Для крестьянина:
Помещик — лиходей! А если управитель,
То, верно, — живодер, отчаянный грабитель.
Русский мужик свое отношение к помещику выразил в поговорке: «Хвали траву в стогу, а барина в гробу».
Никакое историческое дело не совершается без страсти, охватившей массы. Революция, к которой Некрасов призывал и готовил русское общество, не могла произойти без чувства ненависти к врагам. Его поэзия, по справедливой оценке советских исследователей, была школой, наукой ненависти, она учила ненавидеть. Кажется, у Некрасова слово «любовь» сосуществует только в паре с «ненавистью», либо с «озлоблением». Подлинность и сила любви определяются по силе неразрывной с ней ненависти:
То сердце не научится любить,
Которое устало ненавидеть.
(«Замолкни, Муза мести и печали!»)
Клянусь, я честно ненавидел!
Клянусь, я искренно любил!
(«Поэт и гражданин»)
Так глубоко ненавижу,
Так бескорыстно люблю...
(«Демон»)
Он проповедует любовь
Враждебным словом отрицанья.
И как любил он ненавидя.
(«Блажен незлобивый поэт»)
Во вступлении к песням 1876—1877 годов уже умирающий поэт, жестоко страдая от физической боли, опять же просит Музу о том же:
Могучей силой вдохновенья
Страданья тела победи,
Любовь, негодованья, мщенья
Зажги огонь в моей груди!
Не знаю, есть ли подобный пример в мировой литературе. Обычно болезнь, приближающаяся смерть, страдания смягчают человека, обращают его помыслы к вечности, побуждают его подумать о душе. Некрасов же в этот момент, казалось бы, высшего прозрения и просветления остается во власти земных чувств, и здесь любовь у него как будто срослась с местью и негодованием.
Призывая к беспощадной гражданской войне и уничтожению врагов, которыми Некрасов объявлял своих соотечественников, он не только оправдывал жестокость, но чуть ли не возводил ее в святость. Он воспел и ввел в национальное сознание героя поэмы «Кому на Руси жить хорошо», Савелия, назвав его богатырем святорусским, то есть святым русским человеком. Он — и богатырь, и святой, молится, читает святцы, а главный его подвиг — убийство управляющего, которого он закопал с товарищами живьем.
Некрасовское допущение жестокости вполне одобрялось советской официальной идеологией — на хорошую почву пали ее зерна и дали невиданный урожай. Графу Гаранскому ямщик рассказывает:
Вот памятное место:
Тут славно мужички расправились с одним... —
«А что?» — Да сделали из барина-то тесто. —
«Как тесто?» — Да в куски живого изрубил
Его один мужик...
(«Отрывки из путевых записок графа Гаранского»)
«И с каким спокойствием, с каким добродушием обо всем этом рассказано, как о деле весьма обычном, простом и естественном...»70
70 Архипов В.А. Указ. соч. — С. 108.
Это комментарий исследователя, выражавшего, разумеется, оценку, санкционированную партией, иную ему и не позволили бы высказать.
Некрасов, в отличие от его последователей, почитал Христа и пытался представить революцию как дело не только справедливое, но и святое, безусловно одобряемое Богом.
В поэме «Кому на Руси жить хорошо» есть многозначительная притча «О двух великих грешниках», представляющая собой чисто идеологическую конструкцию, где образы не нарисованы с натуры, не явились как плод наблюдений и опыта, а придуманы с целью воплотить важную для автора идею. Поэтому она больше сообщает о мировоззрении автора и целях его творчества, чем о реальной действительности.
Смысл ее плакатно ясен и однозначен. В ней Некрасов прибегает к авторитету христианской религии для утверждения своей идеи о необходимости революционного насилия. «Притчу о Кудеяре, призывавшую к кровавой расправе с царизмом, он так удачно замаскировал предварительным текстом о богомольцах и странниках, а также пародийно-набожным тоном всего изложения, что цензура, многократно кромсавшая “Пир — на весь мир”, никогда не высказывала никаких возражений против этих крамольных страниц...»71
Господу богу помолимся,
Древнюю быль возвестим,
Мне в Соловках ее сказывал
Инок, отец Питирим.
71 Чуковский К. Мастерство Некрасова. — М. , 1955. — С. 686.
Итак, читателю предлагается не что иное, как «быль» из уст монаха, духовного лица. У разбойника Кудеяра, совершившего множество злодеяний, Господь пробудил совесть: тот раскаялся, распустил свою шайку, отдал имущество церкви, совершил паломничество к гробу Господнему. Но так велики его грехи, что ничто ему не помогает и совесть продолжает его терзать. Наконец, Бог сжалился над убийцей и через «угодника» наложил на него епитимью: он должен ножом, которым убивал свои жертвы, срезать огромный дуб, «только что рухнет дерево, цепи греха упадут».
И дерево падает, в конце концов, но не от ножа раскаявшегося грешника, а по воле Бога, простившего Кудеяру все его преступления за убийство еще одного человека, пана Глуховского. Мораль притчи, в согласии с жанром, очевидна: нет в мире преступления, которое нельзя искупить, уничтожив дворянина-помещика.
Разумеется, Некрасов принял меры, чтобы поступок Кудеяра можно было нравственно оправдать, для чего ему, однако, пришлось впасть в явное преувеличение. Он изобразил пана неправдоподобным злодеем, вложив в его уста слова, с которыми тот обращается к разбойнику, ставшему схимником:
Жить надо, старче, по-моему:
Сколько холопов гублю,
Мучу, пытаю и вешаю
А поглядел бы, как сплю!
Конечно, помещики секли крестьян, и рукоприкладство было явлением привычным (вспомним хоть Н. Ростова в «Войне и мире»), но помещики, постоянно пытавшие (а у Некрасова так: «пытаю» — в настоящем времени) и вешавшие своих мужиков, — из области идеологических фантазий.
Услышав признание пана, Кудеяр «бешеный гнев ощутил», что представляется психологически совершенно неправдоподобным. Как лютый злодей, загубивший множество человеческих жизней, способен разгневаться на такого же, как он, преступника? Если же он был уже не разбойник, а инок, отшельник, кающийся грешник, то тем более мог испытать не гнев, а только жалость к собрату по несчастью.
Если мы поверим автору и сочтем возмущение бывшего разбойника действительным чувством, то тогда его надо признать невиданным нравственным уродом, несравненно худшим, чем он был в пору своей разбойничьей жизни. Убивать ради денег, как делал разбойник Кудеяр, конечно, преступно, но убить, чтобы спасти свою душу и искупить грехи, еще преступнее, страшнее и омерзительнее.
Для русских писателей XIX века было характерно ясное понимание цели своего искусства. Некрасов не был исключением, он сознавал себя идеологическим поэтом и подчинил свою поэзию служению политическим целям, которым придал статус максимально абсолютный. Его концепция искусства была остро полемичной и агрессивной, претендующей на абсолютную истину, отступник от которой подвергался жестокому обвинению в эгоизме и равнодушии к Родине. Она послужила идейной основой политики власти в СССР в области искусства и отношения к художникам. Не может быть никакого сомнения, что авторы печально известного постановления ЦК 1946 года, грубо изругавшего А. Ахматову и М. Зощенко, выросли, воспитывались и получили свое представление об искусстве из поэзии Некрасова.
Его программное «Поэт и гражданин» стало легендарным, благодаря отдельным афористичным строкам, сидевшим, как гвозди, в сознании нескольких поколений. Некрасов, видимо, хотел с полемической целью связать свое стихотворение с традицией и написал его в форме диалога, подобного известным произведениям Пушкина и Лермонтова.
С Пушкиным Некрасов ведет прямой спор, его Гражданин читает знаменитые пушкинские строки:
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.
И в ответ на восхищенную реплику Поэта признается:
И я восторг твой разделяю,
Но, признаюсь, твои стихи
Живее к сердцу принимаю.
Странная логика. Как это возможно — испытывать «восторг» к одним стихам, а другие принимать «живее к сердцу»? Разве восторг не означает предельно живые чувства, выше которых не бывает?
Поэт резонно замечает, что если Гражданин предпочитает его стихи пушкинским, то, следовательно, ставит его выше Пушкина. Нет, по мнению Гражданина, Пушкин гений, а Поэт пишет плохо, «его поэмы бестолковы, элегии не новы», «стих тягуч». Все дело в том, что сейчас нет великого поэта, и потому собеседник Гражданина заметен и интересен, но опять же, как понять, что стихи Поэта все же принимаются «живее к сердцу»?
Складывается впечатление, что Некрасов хочет, но не может сказать прямо, по-писаревски, что стихи Пушкина устарели, не может, поскольку сам поэт, потому виляет, недоговаривает, перескакивает с одного предмета на другой и постоянно противоречит себе:
Нет, ты не Пушкин. Но покуда
Не видно солнца ниоткуда,
С твоим талантом стыдно спать.
Гражданин уже забыл, что стихи Поэта принимал «живее к сердцу», чем пушкинские, и высказывает совсем другую мысль: пока нет гения, подобного Пушкину, сойдут и стихи Поэта, с талантом которого «стыдно спать». А дальше идет уже совершенно еретическая мысль, никак не совместимая с поклонением Пушкину:
Еще стыдней в годину горя
Красу долин, небес и моря
И ласку милой воспевать.
В отсутствие великого поэта стыдно не писать, но «еще стыдней» писать стихи о любви и природе, то есть на вечные темы мировой лирики.
Мысль Некрасова становится еще более противоречивой, если вспомнить, что Пушкин создавал чистую лирику, далекую от злобы дня, во времена более мрачные, чем некрасовские.
В первоначальном варианте вместо «Будь гражданин! Служи искусству» была строка «Служи не славе, не искусству», вызвавшая недоумение Тургенева, предположившего здесь опечатку и считавшего, что вместо «не», надо читать «но»: «Служи не славе, но искусству». Некрасов тургеневскую редакцию не принял, хотя все же строку заменил, но мысль о том, что надо служить обществу, Родине, а не искусству, осталась в другом месте стихотворения:
Пускай ты верен назначенью,
Но легче ль Родине твоей...
Так говорит Гражданин Поэту. Совершенно, по сути дела, абсурдное противопоставление. Чтобы служить «общему благу», инженеру, учителю, врачу, милиционеру надо только хорошо исполнять свою работу, то есть быть верным своему «назначенью». А вот поэту необязательно быть хорошим поэтом, так как Родине не легче от его верности своему призванию.
Несмотря на все оговорки, противоречия, читатели поняли Некрасова правильно. Все должно быть принесено в жертву борьбе за счастливое будущее народа: искусство, религия, наука и даже, как показала история, сам народ.
Мы не случайно так подробно остановились на «Поэте и Гражданине», не из верности тенденции, не из субъективного намерения «разоблачить» его автора, а в силу объективных причин. Стихотворение было программным для Некрасова, в нем он изложил принципы, которым следовал в своем творчестве, хотя и не всегда, что тоже показательно. Но, главное, в стихотворении представлен образ мыслей, особая логика, которые стали господствующими в русском обществе, подчинившими большинство и потому превратившимися в реальную историческую силу. Не мы, а сама история придала такое значение «Поэту и Гражданину».
В работе «Этика нигилизма» С. Франк еще в 1909 году обратил внимание на ту особую черту русского общественного сознания, которая была присуща Некрасову и в его лице нашла своего глашатая. В статье русский философ размышляет и дает свой ответ на самый насущный, острый и страшный вопрос, над которым ломали голову все русские философы и писатели в эмиграции после революции 1917 года и гражданской войны и к которому многие обратились уже после событий 1905—1907 годов. В самой России публично обсуждать его стало возможным только с конца 1980-х годов, когда страна обрела свободу слова. И, по сути, до сих пор этот страшный вопрос остается главным в духовной, политической и государственной жизни России, и от его решения зависит ее будущее.
Вопрос этот такой: почему борьба за свободу и народное благо, породившая новый государственный строй, привела не к уничтожению пороков, грехов и злодеяний старого монархического режима, а к чудовищному их увеличению?
Свобода была подавлена во всех формах общественной и личной жизни: не было свободы ни собраний, ни союзов, ни демонстраций, ни слова, ни совести, ни вероисповедания, ни выбора местожительства. В стране победившего социализма в ХХ веке властью, считавшей себя главой мирового прогресса, было восстановлено крепостное право; в невиданных в мировой истории масштабах использовался рабский труд миллионов заключенных — собственных граждан. Через 2000 лет после рождения Христа в стране, объявившей себя самой прогрессивной в мире, возник отвратительный языческий культ поклонения вождю. Если верить не словам, а делам, надо признать, что новый режим был реакционнее старого.
B. Набоков, пытаясь разобраться в причине культурного и духовного упадка, происшедшего в России, писал в романе «Дар»: «Или в старом стремлении “к свету” таился роковой порок, который по мере естественного продвижения к цели становился все виднее, пока не обнаружилось, что “свет” горит в окне тюремного надзирателя, только и всего? Когда началась эта странная зависимость между обострением жажды и замутнением источника? В сороковых годах? В шестидесятых? И “что делать” теперь?»72.
C. Франк называет «роковой порок», он видит его в нигилизме русского общества. «Под нигилизмом, — писал он, — я разумею отрицание или непризнание абсолютных (объективных) ценностей»73.
72 Набоков В. Дар. — Омск, 1992. — С. 188.
73 Франк С. Этика нигилизма // Сочинения. — М., 1990. — С. 85.
Такое непризнание и его обоснование мы и находим в идеологическом варианте социального реализма Некрасова и Чернышевского. Мысль «Поэта и Гражданина»: служить надо не искусству, а народному благу, — и есть проявление и оправдание нигилизма.
«Народному благу» был придан характер абсолюта, в жертву которому можно и нужно принести все высшие проявления человеческого духа: искусство, философию, науку, которые должны быть подчинены не собственным внутренним законам, а внешнему постороннему велению, которое в действительности оказывается произволом власти, присвоившей себе монопольное право судить о том, что полезно, а что вредно народу и обществу. Религия закономерно и последовательно искоренялась, поскольку постоянно напоминала человеку о высших запросах духа и говорила о тщете земных ценностей.
Наконец, во имя общего блага отрицалась нравственность, не признавалась абсолютность ее требований, законов и запретов. Все, что полезно революции, нравственно. «Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата»74.
Что это означало на практике? Нет ничего недопустимого из того, что служит интересам классовой борьбы. Это ведь не просто теория, голые слова, но руководство в практической деятельности. Полезно, нужно для победы расстрелять детей — их расстреливают без малейших колебаний: так поступили с царской семьей. Нужно взять заложников, то есть невинных людей, не участвующих в борьбе против Советской власти, их берут и расстреливают. Но так, скажут, было необходимо действовать в условиях жесточайшей войны, ради освобождения рабочих и крестьян от эксплуатации. Допустим. Но вот почти через десять лет после окончания Гражданской войны, когда были уничтожены эксплуататорские классы, когда не стало единственного источника всякого зла — старого режима, власти помещиков и капиталистов, под опекой и водительством родного рабоче-крестьянского правительства, в мирное время, без эпидемий, в среднеурожайные 1932—1933 годы вымирает по крайней мере семь миллионов крестьян75. Причин их казни голодом, конечно, много, и мы не возьмемся их исследовать, но, думается, не ошибемся, если скажем, что без нравственности, подчиненной вполне интересам классовой борьбы пролетариата, подобное не могло произойти. Язык без костей, нет никакого сомнения, что найдутся виртуозы слова, которые подведут под людоедскую политику уничтожения собственного народа не только разумное, но и благородное основание. Из такой возможности становится ясно, почему 75
74 Ленин В.И. Задачи союзов молодежи // Теория насилия. — М., 2001. — С. 241.
75 Точных цифр никто не знает, возможно, они засекречены.
нравственные нормы носят божественный абсолютный характер. Нельзя убивать. Когда? Никогда. Кого? Никого. Нельзя красть. У кого? Ни у кого. Предвижу возражения. Люди и крадут, и убивают, и прелюбодействуют, и клянутся. Так есть и будет. Не могу не согласиться с очевидной истиной. Но хочу обратить внимание на существенное, принципиальное различие. Одно дело — убивать, лгать, красть и при этом сознавать, что это плохо, это грех, преступление, и совершенно другое — совершать зло и считать, искренне верить, что делаешь хорошее дело, почетное, похвальное и даже святое, как, видимо, полагали люди, стрелявшие в царских детей.
«Святость», «святое» — не пустые слова, они выражают особо высокую ценность, верность которой порождает у человека, может быть, высшую духовную энергию и неколебимую уверенность в своих действиях. И когда «святыми» называют преступления, им предела нет. Признание обществом абсолютной ценности, несводимой к временным целям, все же при всех неизбежных в исторической жизни грехах и преступлениях создает некоторый ограничитель, не позволяющий прибегать к любым средствам, таким, как расстрел детей, совершаемый государством. Кстати, случай, кажется, единственный в новой истории.
Все мы скоры на руку, когда дело доходит до обвинения других, и потому следует хорошенько разобраться и постараться найти истоки преступлений власти.
Приведу цитату С. Франка, не только как плодотворную и верную мысль, но и как историческое свидетельство о настроении и менталитете русского общества в начале ХХ века: «Кто любит истину или красоту, того подозревают в равнодушии к народному благу и осуждают за забвение насущных нужд ради призрачных интересов и забав роскоши; но кто любит Бога, того считают прямым врагом народа»76.
76 Франк С. Этика нигилизма // Сочинения. — М., 1990. — С. 84.
Слова эти были написаны в 1909 году, и в их справедливость невозможно не поверить, поскольку они оказались пророческими и в них предсказана судьба веры, церкви и духовного сословия в России. Оказывается, ЧК действовала в согласии с понятиями большинства русского общества, которое сформулировало и вынесло приговор: «верующие — враги народа», а большевики только привели его в исполнение.
Не какие-то заговорщики, тайные злые силы, а идеология, сложившаяся на глазах у всех, стала одной из причин массовых преступлений, дав им обоснование и оправдание. Сила идеологии была в признании ее большинством за истину в последней инстанции, непререкаемую и абсолютную, потому и действовала она так эффективно.
Разумеется, и другая сторона — старый режим, дегенерирующая власть, привилегированное сословие дворян, давно потерявшее право на свои преимущества, вложили немалый вклад в дело всеобщего раздора и гражданской войны. Но мы занимаемся историей русской литературы XIX века и в ней ищем ответы на проблемы нашего времени, и потому нас интересует роль идей, которые она содержала и обсуждала.
Несомненно, жертвы, которые требовала революция, были возможны только благодаря максимально абсолютной цели — всеобщего счастья на земле, которое заведомо недостижимо, так как очевидно, что никакое общество, никакая власть не может гарантировать счастье, не только что всем, но даже одному человеку. Вера в революцию была иррациональна и вопреки своим декларациям находилась в противоречии с законами разума, принципами истинного просвещения и науки. Это был, по верному слову Бунина, «великий дурман».
Наука не занимается обещаниями, это назначение идеологии, представляющей собой смешение правды и лжи, реализма и утопии. Мы ищем причину трагических событий прошлого где угодно, только не там, где она на самом деле находится, а именно — в наших головах.
Без веры большинства в скорое установление вследствие революции рая на земле не могла произойти Гражданская война 1917— 1923 годов, унесшая 15 миллионов жизней.
От того, что и как мы думаем, зависит будущее страны, и русская литература XIX в. учит нас и своими прозрениями и своими ошибками.
Меньше всего мне хотелось бы выступать в роли обвинителя русских писателей; их опыт убеждает нас в опасности и неплодотворности такой позиции. Несомненно, Некрасов и Чернышевский проповедовали ошибочную теорию, но ведь ее разделяла с ними большая часть общества, и не только в России, но и во всем мире. Уверен, что они искренне хотели добра. За процветание России и счастье народа Чернышевский пожертвовал жизнью.
Наше дело не в том, чтобы разоблачить и заклеймить, а в том, чтобы разобраться, в чем они были правы, а в чем нет, какая логика привела их к ошибкам, не их личным, а общим мировым. Обвинять во всех грехах и бедах революционеров, рисовать их сплошной черной краской, превращая в носителей абсолютного зла, — не означает ли это пойти их дорогой? Мы в начале раздела говорили о том, что Некрасов никогда не сомневался в истинности своих идей, но признать его цельным человеком все же нельзя, ему было свойственно глубокое противоречие: между служением революции и поэзией.
Мне борьба мешала быть поэтом,
Песни мне мешали быть бойцом.
Замечательное признание (в нем одна из ярких примет эпохи), и, по существу, в нем невольно выражено согласие со взглядами Фета (антагониста Некрасова), Тютчева, Пушкина на поэзию.
Пушкин в «Памятнике» разрешил проблему совмещения верности поэта своему призванию и любви к народу. Ему дорого было народное признание, он гордился им и тем, что в свой «жестокий век» «восславил Свободу» и «милость к падшим призывал», но подчинял свою поэзию не служению народному благу, а Богу: «Веленью божьему, о Муза, будь послушна...»
Творчество Пушкина лучше всего подтверждает его правоту: ни один наш поэт не может сравниться с ним по тому великому дару, который он принес своей Родине и народу, но это произошло именно потому, что он был свободным поэтом, верным своему призванию, и никогда не «наступал на горло собственной песне», и потому ей ничто не мешало.
Творчество Некрасова как система, как целое потеряло свою актуальность вместе с исторической целью, ради достижения которой и была создана. Но отдельные его стихотворения живут и, видимо, будут жить долго, приобретая в новом историческом контексте новое звучание, новый смысл. Таково великое свойство истинной поэзии. До сих пор поют народные песни на стихи Некрасова: «Тройку», «Меж высоких хлебов...», «Коробейников». Им почти полтора века. Уже этого одного достаточно, чтобы разрешить давний спор и опровергнуть критиков Некрасова (а их было немало), отказывавших ему в праве называться поэтом.
Несомненно, останутся в национальной памяти образы людей из народа: и Влас («В армяке с открытым воротом...»), и Иван («Эй, Иван!»), и дед Мазай, и крестьянские дети. Невозможно представить, что когда-нибудь будут забыты стихи о русской крестьянке, той, которая
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет.
Эти строчки вдохновили поэта ХХ века Н. Коржавина на замечательные стихи, свидетельствующие о жизненности поэзии Некрасова:
А кони все скачут и скачут,
А избы горят и горят.
Количество свойств, качеств, черт, по которым оценивают литературу, бесконечно, и потому она неисчерпаема.
Мы в своей книге ставили определенную задачу — раскрыть своеобразие поэзии Некрасова как целостной системы, подчиненной революционной идеологии, увидеть ее место в русской литературе XIX века, определить ее влияние на общественное сознание и на историю. Но Некрасов вошел навсегда в русскую поэзию через многообразное влияние, которое мы не намеревались и не могли обрисовать в полной мере, но кратко сказать о нем в заключение настоящего раздела считаем необходимым.
Некрасов ввел в русскую поэзию «городскую» тему, первым почувствовал и передал в своих стихах своеобразную эстетику современной городской жизни. Он расширил поэтическую лексику и стал применять в своих стихах слова, считавшиеся сугубо прозаическими, он был создателем новых поэтических жанров77. Некрасов обогатил русский стих новыми интонациями, он расширил возможности поэзии применением фольклорных мотивов и приемов. И, наконец, его достижениями воспользовались и у него учились многие русские поэты, среди которых были и такие выдающиеся и разные, как А. Блок и А. Твардовский, а это несомненный факт продолжающейся жизни поэзии Некрасова.
77 Чуковский К. Мастерство Некрасова. — М., 1955. — С. 222.