(1818—1883)
Тургенев, несомненно, писатель, близкий во многом Гончарову. Недаром между ними произошел известный конфликт, когда автор «Обрыва» обвинил Тургенева в плагиате. Гончаров, вынашивая план будущего романа, делился своими замыслами с друзьями- литераторами, в числе которых был и Тургенев. И когда он услышал в чтении автора «Дворянское гнездо», то был поражен сходством некоторых его ситуаций с собственными. Третейский суд, избранный обоими писателями для разрешения спора, не согласился с Гончаровым и не признал его претензии к Тургеневу справедливыми. Однако сам истец остался при своем мнении до конца жизни.
И все же время примирило писателей, признав самобытность каждого и одновременно родственность их талантов. Оба писателя, по нашей терминологии, относятся к социальным реалистам, и в их творческом пути есть примечательные моменты сходства.
Тургенев опубликовал свое первое произведение в 1838 году и до 1847 года писал в основном стихи, которые не принесли ему успеха, так что он даже решил оставить литературу. И вот в 1847 году, тогда же, когда Гончаров опубликовал в «Современнике» «Обыкновенную историю», Тургенев по просьбе И. Панаева дает в первый номер того же «Современника» очерк «Хорь и Калиныч», который неожиданно и для редакции, и для автора сделал имя Тургенева известным всей России. Писатель продолжил работу над рассказами из крестьянской и помещичьей жизни, составившими его знаменитую книгу «Записки охотника». Итак, оба писателя прошли немалый путь в литературе, прежде чем нашли свою дорогу; подлинно самобытное творчество обоих писателей началось в одно время.
Тургенев писал и стихи, и поэмы, и рассказы, и повести, и пьесы, но, пожалуй, основным вкладом его в литературу, не считая «Записок охотника», стали его романы. С 1855 по 1877 год он написал и напечатал шесть романов: «Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Дым» и «Новь».
У Гончарова через все романы проходит коллизия новой, столичной, и старой, провинциальной, жизни; злободневные, общественно-политические явления его как писателя не интересовали. Романист, по его мнению, должен изображать устоявшуюся жизнь, породившую прочные типы.
Тургенев же стремился изобразить «быстро изменяющуюся физиономию русских людей культурного слоя»32, и в центре его внимания были общественно-политические идеи. В его романах мы найдем западников и славянофилов, консерваторов и либералов, реакционеров и революционеров. Критики справедливо называли Тургенева хроникером русского общественного движения.
Кажется, ни один русский писатель, кроме Тургенева, не идентифицировал себя с помощью общественно-политического термина. Как известно, он неоднократно объявлял себя западником. Он был политически ориентированным писателем, истоки чего нужно искать в его детстве. «Помещичья, крепостная» среда, в которой он был рожден и воспитан, вызывала его резкое неприятие. Его писательский и житейский путь был подчинен сознательному отталкиванию от нее.
Если Гончаров, видя пороки окружающей действительности, в то же время испытывал любовь к ней, то Тургенев, безусловно, не принимал свою родную среду и признавался: «почти все, что я видел вокруг себя, возбуждало во мне чувство смущения, негодования — отвращения, наконец»33.
Гончарова более всего беспокоили сон, лень и застой русской жизни, порожденные крепостничеством, Тургенев вынес из своего не очень счастливого детства в дворянский богатой усадьбе иной опыт. Его негодование и возмущение вызывали деспотизм, насилие, самодурство, с ранних лет он проникся к ним ненавистью.
В понятии крепостного права Тургенев, по его признанию, «сосредоточил все, против чего <...>решил бороться до конца — с чем <...> поклялся никогда не примиряться»34.
32 Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. — М., 1978—1985. — Соч. — Т. 9. — С. 390.
33 Там же. — Т. 11. — С. 8.
34 Там же. — С. 9.
Спасение России он видел в победе над главным врагом русской жизни — крепостничеством. Он ждал и верил, что реформа, отменяющая рабство большей части населения страны, неизбежна. Бороться Тургенев мог только пером и «Записками охотника», несомненно, внес свой посильный вклад в великое дело освобождения крестьян.
Но в его романах антикрепостнического пафоса, которым проникнуты «Записки охотника», нет. В них он преследовал иную цель: по возможности объективно поведать о социально-политических увлечениях русского общества. Но сам этот интерес порожден с детства ориентированным зрением, вниманием к процессам, происходящим в обществе, стремлением увидеть те силы, которые обеспечат прогресс отечества. Не поддерживать какую-то партию и тем самым активно участвовать в общественной борьбе, а разглядеть и оценить те идеи, которые определят будущее России — вот задача Тургенева-романиста.
В отличие от Гончарова, Тургенев не придавал своим романам «поучительности». Учить житейской мудрости он не пытался, а стремился оценить героя, как «деятеля общественной жизни»35, что определяет построение и поэтику романов. «Это поистине наиболее социальный вид литературы, потому что через него совершается самопознание общества»36.
Все в тургеневских романах нацелено, приспособлено к тому, чтобы дать общественную оценку героев. Вопрос не в том, что сделало жизнь героя неудачной или, наоборот, счастливой, как у Гончарова, а в том, способен ли герой и представляемые им силы повести страну по пути прогресса.
Л.В. Пумпянский определил тургеневский роман как культурно-героическую разновидность37, традиции которой в нашей стране были заложены Пушкиным в «Евгении Онегине». Отличительная черта культурно-героического романа — богатый культурный материал: имена героев литературных произведений, писателей, философов, ученых, государственных деятелей и т.д. Для Тургенева очень важно, какие книги читает его герой, в них порой находится ключ к пониманию образа героя и его поступков. Не обратив внимания на то, что Базаров — поклонник естествознания, определяющего его мировоззрение, а отец Аркадия — любитель Пушкина, мы ничего не поймем в «Отцах и детях», так же как многое не уясним в «Онегине», если не задумаемся, почему Евгений любил Байрона, а Ленский Шиллера.
35 Пумпянский Л.В. Романы Тургенева и роман «Накануне» // Тургенев И.С. Соч.: В 10 т. / Под ред. К. Халабаева, Б. Эйхенбаума. — М.; Л., 1929—1930. — Т. 6. — С. 9.
36 Там же. — С. 11.
37 Там же. — С. 17.
Хотя Тургенев не принимал идею прогресса так же безусловно, как Чернышевский, все же в его романах ей принадлежит центральное место. Всякого рода колебания в отношении к прогрессу, свойственные его героям и ему самому, нисколько не затрагивают саму идею в качестве центрирующего начала его романов. И не случайно, конечно, отказ от идеи исторического развития в «Дыме» привел Тургенева к художественной неудаче. Все герои романов Тургенева легко делятся на прогрессивных и консервативных, отсталых и передовых, приверженцев старого или нового, сам спектр оценки достаточно широк, но суть, его основа не вызывает сомнений. Прогресс в них — всеобщая мера.
Идея прогресса, обладающая силой единения, у Тургенева сродни религии. Да она фактически и получила ее статус и стала новой религией сначала просвещенного общества, а потом и широких масс. Недаром, пусть и в пылу полемики, Тургенев заявил, что в письме Белинского к Гоголю — вся его религия.
Разумеется, это была псевдорелигия — идеология, узурпировавшая не свойственные ей функции. В действительности она не смогла и не могла дать ответы на основные вопросы человеческого существования. В отличие от религии она не учила человека отношению к смерти и фактически игнорировала ее.
В социальном историческом развитии общества виделось универсальное средство решения всех проблем. Прогресс стал предметом предельного интереса героев. Они в романах Тургенева постоянно говорят о прогрессе, о социальных проблемах. Идет ли речь в «Отцах и детях» об искусстве, науке, любви, крестьянах, — всеобщей мерой является его величество Прогресс.
Не только юные студенты Аркадий Кирсанов и Евгений Базаров, но и их старики-родители — приверженцы прогресса. О чем идет речь в дамской гостиной, на балу, на светском приеме, в хижине бедняка? Все о том же: «И вы полагаете, — промолвила Анна Сергеевна, — что когда общество исправится, уже не будет ни глупых, ни злых людей?»38
38 Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. — 2-е изд. — М., 1981.
Отец Базарова рассказывает о жизни в своем крошечном поместье: «По крайней мере, я стараюсь, по возможности, не зарасти, как говорится, мохом, не отстать от века». Или Кукшина: «Вы, говорят, опять стали хвалить Жорж Санда. Отсталая женщина и больше ничего».
Даже в любовном заигрывании Одинцова пользуется для своих целей наукой. «Вы забыли? Вы хотели дать мне несколько уроков химии», — говорит она собравшемуся уезжать Базарову.
Такого предмета общего интереса ни в «Евгении Онегине», ни в «Герое нашего времени», ни в «Мертвых душах» нет. Поэтому там нет и общей жизни.
Мы настолько привыкли к свойственным романам социального реализма принципам изображения действительности, что не замечаем поразительного факта вездесущности в них идеи прогресса. Она пронизывает все в их мире. Всюду, не только в разговорах, но и в поступках, в интерьере, в любви, смерти мы имеем дело с тем, что названо Белинским «социальностью». У Тургенева даже мебель порой говорит о политических убеждениях ее владельца. Кабинет Сипягина («Новь») обставлен «мебелью строгого стиля, вполне сообразного с достоинством либерального государственного мужа и джентльмена».
Возникает впечатление, что социальность — это последняя сущность, дно мира. Для передовых героев Тургенева так оно и есть, поскольку прогресс в их понимании — источник всех благ. Он приведет человечество к полному счастью в будущем, а в настоящее время придает смысл жизни всем вместе и каждому в отдельности. Только приобщившись к истории, способствуя прогрессу, герои романов Тургенева могут жить подлинной жизнью, иначе они обречены на жалкое прозябание. Как христианин живет отношением к Богу, так здесь человек живет связью с прогрессом, что в корне, глобально меняет его ориентацию и самоощущение.
Перед Богом все равны, перед прогрессом — нет, хотя последний и имеет целью всеобщее счастье. Бог предъявляет человеку только нравственные требования, для служения прогрессу нужны человеческие способности: ум, воля, талант. В какой степени ты можешь способствовать историческому развитию страны, в такой степени ты и живешь.
Здесь уместно спросить: а судьи кто? Общество, становящееся вместо Бога последней инстанцией, приговор которой обжаловать негде. Достоинство, собственное значение в глазах общества всегда важны для человека, но в религиозные эпохи они все же не обладают высшим рангом, потому что связь человека с вечностью определяется Богом, а не людьми. Благодаря вечности любая человеческая оценка относительна. Дух христианства требует пренебрегать людским судом как несовершенным, а порой и прямо противоречащим заповедям Бога. Об этом Л. Толстой напомнил своим современникам в «Анне Карениной»: «Мне отмщение, и аз воздам». В деле служения прогрессу оценка человека окружающими становится единственно значительной, по сути абсолютной. Так, достижение всеобщего равенства на земле предполагает радикальное неравенство между людьми. В романах социального реализма складывается четкая иерархия, расставляющая их всех одного над другим. Почти все, что они говорят и делают, достойно внимания не само по себе, а только как средство обнаружения их достоинств и недостатков. «...Проблема героя подавляет все остальное и превращает всех второстепенных лиц, весь бытовой, исторический и психологический материал, даже все события — в жизненный и литературный арьерплан»39.
39 Пумпянский Л.В. Романы Тургенева и роман «Накануне» // Тургенев И.С. Соч.: В 10 т. / Под ред. К. Халабаева, Б. Эйхенбаума. — М.; Л., 1929—1930. — Т. 6. — С. 12.
Очень глубокая мысль исследователя требует, однако, некоторого уточнения и прояснения. Что все-таки значит: «подавляет все остальное»? Что именно подавляется, то есть делается незначительным, несущественным, второстепенным? «Все остальное» — жизнь, смерть, любовь, труд, природа, искусство, наука. По сути, человек, нашедшей смысл жизни в служении прогрессу, впадает в индивидуализм, который, казалось, был преодолен. И в этой пустоте вновь открывается подлинной сутью вещей воля к власти, как у лермонтовского Печорина.
В романах Тургенева идет постоянная борьба за лидерство, где победителя ждет в качестве награды идеальная тургеневская девушка, умная, передовая, безукоризненно нравственная.
Герои отличаются повышенным тщеславием, самолюбием, гордостью. Они чрезвычайно озабочены вопросом: каков тот, какова эта? Они предаются обсуждению другого с такой готовностью и постоянством («непрерывно»), что кажется, ничего важнее для них в жизни нет. В известном смысле так оно и есть, поскольку будущее, придающее смысл их жизни, целиком зависит от владеющих истиной. Рудин, Инсаров, Базаров, Соломин и даже Губарев притягивают ближних, как магнит. В «Дыме» склонность героев признавать власть другого над собой высмеивается автором и объясняется социально-исторической привычкой русского человека подчиняться барину. Но дело в том, что сама структура мира в романах Тургенева требует признания власти одних над другими. Установка героев, не столько психологическая, сколько онтологическая, приводит их неизбежно ко взгляду на окружающих через призму понятий подчинения и власти.
Губарев в «Дыме» необоснованно, не по заслугам и не по дарованиям признан вождем и пророком своим кружком сторонников. А Базаров, видимо, вполне может поучать, наставлять, судить своего шестидесятилетнего отца. Очевидно, что не только в житейских вопросах, но даже и в специальных, медицинских решающее значение имеет опыт, а не теория. Поэтому старый лекарь за свою долгую практику должен был узнать многое такое, чего двадцатитрехлетний молодой человек ни в каких книгах найти не мог.
Разумеется, Тургенев, как истинный художник, правдиво изобразил действительность — вся дальнейшая история нашей страны подтверждает его правоту. Преклонение перед теорией и передовыми людьми точно отражено в «Отцах и детях».
«Тургенев взял известный взгляд на вещи, имевший притязания на господство, на первенство в нашем умственном движении...»40. Критик справедливо заметил, что речь в «Отцах и детях» идет о господстве. И, как правило, отношения между героями сводятся к главенству и подчинению, а основные чувства, которые пробуждают у своих читателей авторы романов социального реализма, — симпатия, антипатия, восхищение или презрение к героям.
«Тургеневские герои для читателя всегда на дистанции, всегда вне его собственного мира — удивительные, иногда вызывающие преклонение (и даже подражание), но всегда хотя бы отчасти чужие и чуждые»41. Именно потому, что читатель преклоняется, восхищается или презирает, он не в состоянии разделить чувства того, кем он восхищается, кого он обожает, не способен встать на его точку зрения и потому же может ему подражать.
40 Страхов Н.Н. «Отцы и дети» // Литературная критика. — М., 1984. — С. 185.
41 Маркович В.М. Человек в романах И.С. Тургенева. — Л., 1975. — С. 45.
Действительно, героям Тургенева подражали. Л. Толстой даже уверял, что сам тип тургеневской девушки в русском обществе появился после публикации романов писателя.
Читатель философско-религиозных романов, например Л. Толстого, смотрит на мир глазами героя, воспринимая все, что тому открывается в опыте: любовь, природу, красоту, труд, жизнь, смерть. В социальном романе герой заслоняет собой весь мир, на нем, на человеке с особыми свойствами и качествами, сосредоточен интерес автора и читателя.
Романы социального реализма обнаруживают новые качества героя, в романах Л. Толстого и Достоевского открываются неизвестные ранее герою свойства мира, жизни, человека.
Как хорошо известно, не все происходящее, случающееся можно назвать событием. Событием мы называем то, что значительно. Когда мы о чем-либо говорим: «Это событие», — то тем самым даем происшедшему оценку, обнаруживая в нем определенный смысл и значение. Таким образом, «объективному» описанию событий предшествует оценка. Писатель-романист рассказывает о том, что, с его точки зрения, есть событие. Понятно, что если художник хочет поведать о чувствах человека, который не видит смысла жизни и для которого поэтому нет ничего значительного, он не сможет построить свое повествование на событиях.
Итак, предпосылкой событий как главного элемента эпического мира является сверхличная ценность, определяющая главные его свойства. Событие обладает силой единения героев, оно всегда связано с другими событиями, что и создает единство и динамику в романе. Она (сверхличная ценность) является обязательным началом для полноценной жизни человека с ее свойствами значимости, целостности и единства в русской литературе XIX века.
Романы Тургенева, независимо от того, насколько велик в них объем описаний, характеристик героев, предысторий, останавливающих действие, основываются на системе событий. События в них — главный элемент, что объясняется тем, что жизнь героев осмысленна и значительна, поскольку они приобщены, разделяют идеи прогресса. В целом картина мира в романах социального реализма оптимистична, несмотря на смерть или трагически сложившуюся жизнь героя. Происходящее в романах получает статус события благодаря приобщению героев к истории, к всеобщему, что придает смысл их личной жизни. Мы говорим о событийности романов Тургенева, несмотря на то что они в значительной степени состоят из разговоров и собственно действий и поступков в них немного.
«Отцы и дети» начинаются с события: Николай Петрович встречает на постоялом дворе сына Аркадия с другом. С этого момента читатель начинает узнавать о чертах характера героев, их взглядах и их значимости. Каждый разговор, каждая реплика, равно как и описание героев, прибавляет к их облику новую деталь, входящую в целое. Событие — не только дуэль Базарова с Павлом Петровичем, любовь Базарова к Одинцовой, но и встреча в городе с Ситниковым. Да и каждый разговор, по сути, — событие.
«— Я не люблю Гейне, — заговорила Катя, указывая глазами на книгу, которую Аркадий держал в руках, — никогда он смеется, ни когда он плачет: я его люблю, когда он задумчив и грустит.
— А мне нравится, когда он смеется, — заметил Аркадий.
— Это в вас еще старые следы вашего сатирического направления...»
Каждая фраза, каждое слово здесь значительны, добавляют нечто новое к постоянно формирующемуся у читателя представлению о героях. Мы открываем непрочность убеждения Аркадия, этого дворянского отпрыска, либерального и чувствительного, в сущности, чуждого отрицанию радикально настроенных разночинцев. Разговор выявляет очевидное превосходство в силе характера Кати. Она уже властвует над своим женихом, не сомневаясь, что он будет иметь те литературные вкусы, которые одобряются ею. Такой деспотизм молодой девушки, невесты, видимо, тенденциозен и порожден общей установкой автора, о которой говорилось выше.
Герои — не просто частные лица, но носители сверхличного начала, они представляют классы, определенные социальные группы и приобщены к исторической жизни страны, поэтому, в конце концов, так значительно все, что они говорят и делают. Они постоянно пребывают в сфере всеобщего, что порождает иллюзию, что «значительность» — свойство самой жизни.
Всеобщее — идеи, черты героев, обусловленные средой, — есть сущность изображенного в романе мира. В качестве всеобщего сущность эта вечна и неподвластна смерти.
Гегель в разделе своей «Эстетики», посвященном эпическому роду, замечает о смерти героя: «Со смертью завершается только природа, а не человек, не нравы и не нравственность...»42
42 Гегель Г.Ф.В. Эстетика: В 4 т. — М., 1971. — Т. 3. — С. 471.
Концепция человека, свойственная роману социального реализма, сложилась, в частности, под влиянием философии Гегеля. Человек приравнен ко всеобщему, сверхличному началу и в таком качестве не подвержен смерти. Однако его суть здесь искажена: гегелевское понимание человека игнорировало его отличительную черту — знание о своем неизбежном конце. Установка романа социального реализма приходит в противоречие с истиной о человеке, затемняет, скрывает ее. Смерть как проблема недоступна этому роману, она там фактически отсутствует.
Романы Герцена, Гончарова, Тургенева преследовали правомерную цель, которая, однако, неизбежно приводила к известному искажению человеческой сути. Условность, обязательная в любом искусстве, становится источником нарушения истины, что порождает потребность в новом подходе, исправляющем неизбежные «упущения» предыдущего.
Если у Тургенева и Гончарова герои — носители сверхличных социальных начал — получают, можно сказать, даром связь со всеобщим, которая делает их жизнь значительной, то герои Л. Толстого и Достоевского вырабатывают свои убеждения, ищут и находят связь с вечностью. Особенно у Л. Толстого человек предстает не как оцененная объективная сущность, а как ищущий смысл жизни субъект.
Еще более контрастно различаются понимание человека в социальном реализме и понимание человека у Чехова. Говоря словами одного из героев писателя, «все существо человека состоит из ощущений голода, холода, обид, потерь и гамлетовского страха перед смертью». Здесь человек не сущность, а существование, и потому, разумеется, анализ произведений Чехова требует другого метода, иных категорий, чем те, что мы применяем при изучении романов Тургенева.
Различия между писателями социального и философско-религиозного реализма со всей очевидностью обнажаются в сценах смерти их героев. Базаров, и умирая, остается героем социального, идейного романа и продолжает «раскрывать» человеческие качества — ум, мужество, стойкость — и демонстрировать свое превосходство над окружающими. Перед лицом смерти не иссякает его способность к афористической острой мысли. На слова отца, выразившего надежду на преодоление кризиса в болезни сына, следует замечательно точная мысль умирающего: «Эка, подумаешь! — промолвил Базаров, — слово-то что значит! Нашел его, сказал: “кризис” — и утешен. Удивительное дело, как человек еще верит в слова».
Показательно это «еще», с несомненностью свидетельствующее о вере героя в прогресс: вскоре, видимо, настанет время, когда люди перестанут придавать значение словам. И до самого конца идет поток событий: визит врача, приезд Одинцовой, объяснение Базарова в любви, прощание. Даже все происходящее вокруг умирающего сохраняет свою значительность и обладает статусом события. Последние сцены, как и весь роман, написаны рукой большого мастера. Здесь есть высокие чувства, горе родителей, сомнение и страдание Базарова, но все же над всем царит восхищение его мужеством и твердостью. Нет, пожалуй, в романе только смерти, как она открывается умирающему, поскольку автор заботился не о постижении ее сущности, а о высокой репутации своего героя, о чем он точно сказал в одном из писем: «Смерть Базарова (которую г[рафин]я Сальяс называет геройскою, и потому критикует) должна была, по-моему, положить последнюю черту на его трагическую фигуру»43. «Базаров умирает совершенным героем, и его смерть производит потрясающее впечатление»44, — вторит писателю критик.
43 Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 18 т. Письма. — Т. 14. — М.; Л., 1960—1968. — С. 381.
44 Страхов Н.Н. «Отцы и дети» // Литературная критика. — М., 1984. — С. 101.
Упреки в адрес Тургенева за преждевременную смерть его героя корректны, так как вполне соответствуют духу романа, хотя и неосновательны, так как смерть Базарова выполняет в романе свое назначение — прибавить к его образу очередную «последнюю черту».
Для сравнения, цель которого, разумеется, не в том, чтобы принизить талант и достоинства автора «Отцов и детей», а только в том, чтобы обнажить разницу между двумя художниками, вспомним сцены умирания у Л. Толстого. В них главным «героем» представлена смерть, она — основная реальность, к которой приковано внимание читателей, свойства же личности имеют второстепенное значение.
Герои у Л. Толстого ведут духовную борьбу со смертью, постигая нечто новое, преображающее смысл всего. Смерть открывает героям писателя новый, чрезвычайно глубокий опыт. Базаров же ничего нового о жизни и смерти не узнает. Читатель переживает его кончину, жалеет его, но более всего восхищается им. Мысль читательская направлена не на смерть, а на героя.
Наиболее глубокие социальные реалисты — Тургенев и Гончаров — осознавали неполноту философской основы своих романов. Показательно, что самые свои безнадежные, пессимистические взгляды Тургенев выразил в лирических, субъективных повестях — «Призраках» и «Довольно», где поставил под сомнение то, что составляет главный интерес его романов.
Нам представляется, что писатель так никогда и не преодолел противоречие между пессимистическими взглядами на жизнь и верой в «социальность». Вера в прогресс лежит в основе романа, сама структура которого несовместима поэтому с отрицанием ценности жизни. Мысль о трагизме человеческого существования воплотилась в лирических повестях45. Соединить два разных начала Тургенев так и не смог.
45 См.: Матюшенко Л.И. О соотношении жанров повести и романа в творчестве И.С. Тургенева // Проблемы теории и истории литературы. — М., 1971. — С. 315.
Не только автор «Отцов и детей», но и его герои уже понимают недостаточность веры в прогресс в качестве жизненной основы человека. Причем это противоречие, которое осознал Базаров, обнаружив, что благополучие простого крестьянина, ради которого он живет и работает, на самом деле не нужно ему, было противоречием мирового масштаба. Оно стало знамением эпохи и легло в основание того поворота мировой философской мысли, в результате которого на первый план вышли проблемы человеческого существования.
Напомним, что с конфликтом личного и общего столкнулся Дж. С. Милль, английский философ-позитивист, автор «Утилитарианизма», с его знаменитой формулой цели нравственного человека — достижения «наибольшей суммы общего счастья»46.
Возможно, что в «Отцах и детях» Тургенев пророчески предсказал идейную судьбу одного из духовных отцов Базарова. Как известно, Милль, задав себе вопрос: действительно ли всеобщее счастье сделает счастливым его самого? — искренне ответил: нет, не сделает.
Перечитаем признание Базарова в разговоре с Аркадием: «Да вот, например, ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа, — она такая славная, белая, — вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способствовать... А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет... да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну а дальше?»
Подобные сомнения одолевали и Л. Толстого в начале 1880-х годов. Это «ну а дальше?» — прямо по-толстовски звучит, с его интонацией из «Исповеди»: «...или рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: “А мне что за дело? "»47.
46 Философский энциклопедический словарь. — М., 1983. — С. 371.
47 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 23. — С. 11.
Очевидно, что на самый насущный и глубокий вопрос о смерти Базаров не знает ответа, как не знали его Милль и Л. Толстой начала 1880-х годов. Социальные воззрения, столь популярные в XIX веке, и не могли определить отношение человека к своему неизбежному концу. Так выясняется безосновность «социальности», которая сама нуждается в опоре на иные, метафизические принципы, которые бы привели в согласие личное и общее в жизни человека. Казалось бы, побежденный, индивидуализм Онегина и Печорина вновь возник: его в дверь, а он в окно.
Разгадку мироощущения Базарова мы в какой-то степени найдем, обратив внимание на его слова, предшествующие процитированным: «Когда я встречу человека, который не спасовал бы перед мною, <...> тогда я изменю свое мнение о самом себе».
Какая связь между высоким мнением о себе Базарова, смертью и ненавистью к крестьянину, который будет жить в хорошей избе? Дело в том, что самолюбие и гордость героя (и это не просто гордость разночинца) носят не только социальный характер, но и метафизический. Только высокая социальная значимость обеспечивала ему связь со всеобщим, спасавшим его от удела обыкновенных людей, обреченных на ничтожество, как его родители, которые «заняты и не беспокоятся о собственном ничтожестве, оно им не смердит...». Сказано резковато даже для равнодушного сына, не говоря уже о любящем.
Базаров находит спасение от «ничтожества» в ощущении своего превосходства. Негативное отношение к окружающему социальному миру, в котором нет ничего, что бы заслуживало не только благоговения и восхищения, но даже простого одобрения, и питает гордость «нигилиста». Все отрицать, ни перед чем не преклоняться — это и означает чувствовать свое превосходство и тем самым приобщаться к всеобщему. Конечно, приобщение через отрицание — вещь сомнительная.
Перед лицом вселенной чувствовать свое превосходство невозможно, поскольку отрицать ее нельзя. Базаров чувствует свое ничтожество, так как его жизненная установка не выходит за границы понятия превосходства, ничего другого он просто не знает, но превосходствовать над вселенной не может.
Тут и выясняется со всей очевидностью, что цель, придающая смысл жизни Базарова, — не благополучие крестьянина, а удовлетворение самолюбия. Так обнажается внутренняя логика трансформации благодетелей человечества в его палачей, сформулированная Достоевским. Справедливости ради заметим, что подобная гордость неизбежно присуща и консервативно-реакционным убеждениям, обожествляющим и возводящим в абсолют исторически сложившиеся государственные и общественные институты. У них та же гордость, что и у революционеров. Может быть, в этом и состоит секрет, объясняющий ту легкость, с какой революционеры вступают в ряды своих антиподов, но никогда, кажется, не становятся либералами, к примеру.
Самолюбие и гордость прежде всего выдают размышления Базарова о своем месте в универсуме, когда они менее всего уместны. «Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотное в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которое мне удается прожить, так ничтожна перед вечностью, где меня не было и не будет...»
Как только появляется у героя мысль о вечности, разваливается все его мировоззрение и почва уходит из-под ног. Вместо вечности он выбирает превосходство, которое целиком покоится на временном. Вечное и бесконечное несовместимы со стремлением властвовать в конечной ситуации над конечными существами.
Базаров отчужден от универсума и противостоит ему, находясь в единственно ему доступных отношениях подчинения-превосходства со всем и всеми: близкими, искусством, природой, смертью.
Если Базаров чувствует себя ничтожным, то герои Л. Толстого и Достоевского переживают духовный подъем перед лицом всего, что говорит им о вечности. В Базарове, с одной стороны, в Пьере, Андрее, Алеше Карамазове, Зосиме — с другой, воплощены два полярных принципа мироощущения и ориентации человека в мире. Ограниченность «социальности», ее неспособность ответить на конечные вопросы человеческого бытия и потому стать полноценной жизненной философией открылись со всей очевидностью в сцене смерти Базарова. «Да, поди попробуй отрицать смерть. Она тебя отрицает, и баста!» В словах Базарова, с которыми трудно спорить, собственно, заключен приговор нигилизму. Отрицать смерть невозможно, а найти то, что преодолевает ее, герой Тургенева не способен, как и сам автор, видимо.
До самого конца Базаров остается верен социальному воззрению, даже в шаге от смерти продолжает смотреть на себя как на средство решения исторических задач, стоящих перед страной. «Я нужен России... Нет, видно не нужен». Даже в такой момент для него остается важной собственная социальная значимость. «А теперь вся задача гиганта — как бы умереть прилично, хотя никому до этого дела нет», — за мгновение до смерти все же присутствует мысль о других и их оценке, в полном соответствии с духом всего романа.
Тоска Базарова по вечности — только эпизод, хотя и очень значительный и симптоматичный, но он, по существу, угрожает целостности романа, поскольку ставит под сомнение принципы, лежащие в основании единства произведения.
Тургенев сам не решил проблемы смерти. Для него она была «глухонемой слепорожденной силой», то есть абсолютно равнодушной к человеку, просто не замечающей его и ничего ему не говорящей.
У Л. Толстого же, к примеру, она не немая и открывает человеку, может быть, самое главное в его жизни. Очевидно, однако, что Тургенев осознавал значение экзистенциальных проблем, которое возросло в позднем творчестве писателя, о чем свидетельствуют и «Живые мощи», и особенно «Новь», которая вместе с «Дымом» выделяется из общего ряда тургеневских романов в научной литературе о Тургеневе.
В изображении главного героя «Нови» появляются совершенно новые для автора приемы. Нежданов думает о смерти и выражает свои мысли в по-своему замечательном стихотворении, обретшем самостоятельную жизнь:
Милый друг, когда я буду
Умирать — вот мой приказ.
Всех моих писаний груду
Истреби ты в тот же час!
Приведя стихи героя, Тургенев замечает: «Он продекламировал вполголоса свое стихотворение — и сам удивился тому, что у него вышло из-под пера».
Анализ подсознательных глубинных чувств и мыслей самим героем, видимо, новая черта для писателя. Совершенно неожиданное открытие делает Нежданов относительно самого себя: «Этот скептицизм, это равнодушие, это легкомысленное безверие — как согласовалось все это с его принципами?»
«Скептицизм, равнодушие, безверие» — слова, которыми можно охарактеризовать мировоззрение Онегина или Печорина, светских щеголей, «лишних людей», но не революционера. Герой обнаруживает под маской общественного энтузиазма, по сути, пустоту. После длительного пути от разочарования и безверия «лишних людей» герой тургеневского романа приходит к исходной точке, к пункту, с которого начался путь в русском реалистическом романе. Нежданов «занимался одними политическими и социальными вопросами». Такая ограниченность и привела героя к жизненному краху — самоубийству. В действительности вера в «социальность» оказалась тем же безверием, только замаскированным.
Социальному реализму Гончарова, Тургенева, Герцена, Островского, Чернышевского принадлежит совершенно особая, можно сказать, исключительная роль в развитии русского общества и истории страны. Его философская основа была господствующей в менталитете русского общества XIX и ХХ веков. Она содержала несколько догм, сформулированных Белинским: зло в обществе, а не в человеке, цель жизни — наслаждение ее благами, следовательно, решение всех проблем — в преобразовании общества. Эти идеи стали определяющими в умонастроении миллионов, живших и действовавших под их влиянием. Их чисто интеллектуальная недостаточность очевидна. Поражает колоссальная диспропорция между исключительной значительностью идей и полным отсутствием обоснования.
Есть чеканная декларация идеологического характера, обладающая статусом непререкаемости, лежащая так глубоко в метафизическом основании эпохи, что идеологические и социально-политические бои шли подчас над ней, никак не затрагивая ее отдельные положения. Никто, к примеру, по существу не осмелился поставить под сомнение тезис об изначальной и абсолютной нравственной чистоте человеческой природы. Один только Достоевский, хотя и непоследовательно, выступил против него.
«Социальность» получила статус, если так можно выразиться, «сверхистины», не ее проверяли на истинность, а по ней определяли, что истинно, а что ложно. Все, что не совпадало, противоречило, не соответствовало ей, объявлялось несомненной ложью и не обсуждалось.
Писатели, критики, литературные персонажи, вообще все люди делились на прогрессивных, передовых, новых и реакционных, отсталых, старых, консервативных или же на развитых и неразвитых. Первые воплощали и несли истину и добро, вторые — зло и ложь.
Совсем еще недавно, в советское время, слово прогрессивный было определением всякого настоящего писателя. Это было своего рода клеймо — годен к употреблению. Все настоящие писатели — от Гомера до Горького — были прогрессивными и гуманистами.
Романы социального периода русского реализма исходили из идей, принятых большинством русских читателей в качестве абсолютных. Поэтому они легко поддавались общественной рационализации. Общество и писатели говорили на одном языке, что давало возможность адекватного перевода литературного произведения на язык публицистики.
Интерпретация в критике произведений Тургенева, Островского, Гончарова не только, как правило, удовлетворяла авторов, но порой даже раскрывала им то, чего они сами не замечали. «Может быть, Островскому и действительно не приходило в ум всей идеи насчет темного царства, но Добролюбов подсказал хорошо и попал на хорошую почву»48. Это свидетельство Достоевского особенно ценно, поскольку его уж никак не отнесешь к сторонникам критика.
По мнению Гончарова, «...художник часто сам увидит смысл — с помощью тонкого критического истолкователя, какими, например, были Белинский и Добролюбов»49. Автор «Обломова» сожалел, что не нашлось критика, который бы связал образы его трех романов в одно целое и увидел, «что именно говорит это целое»50. Его вполне устраивал критический анализ «Обломова» Добролюбовым: «Я не остановлюсь долго над “Обломовым”. В свое время его разобрали и значение его было оценено и критикой, особенно в лице Добролюбова»51.
48 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. — Л., 1972—1990. — Т. 29. — Кн. 1. — С. 36.
49 Гончаров И.А. Указ. изд.: В 8 т. — М., 1955. — Т. 8. — С. 70.
50 Там же. — С. 67.
51 Там же. — С. 78.
И не случайно именно о творчестве Тургенева, Гончарова, Островского написаны знаменитые критические статьи, вошедшие в русскую литературу почти на равных с художественными произведениями: «Луч света в темном царстве», «Что такое обломовщина», «Базаров», «Реалисты» и др.
Публицистическая критика Белинского, Добролюбова, Чернышевского, Писарева снабдила русское общество основными эстетическими категориями и оснастила его соответствующими навыками постижения и толкования художественных литературных произведений. Через призму эстетических понятий, которые были органичны для социального реализма, стали смотреть и на произведения синкретического, и на произведения религиознофилософского периода, что привело, хотя и к меньшему, но все же искажению сути первых и к совершенному непониманию вторых; что же касается Чехова и Бунина, то с их именами связаны самые большие критические недоразумения.
Смысл «Анны Карениной» был извращен, и еще до сих пор широкая публика убеждена, что Толстой отстаивал в романе идеал свободной любви, которой чинило препятствия лицемерное общество. Глубокие прозрения Достоевского в «Записках из подполья» и «Братьях Карамазовых» не оказали почти никакого влияния на менталитет русского общества. Совершенно не была воспринята ни критикой, ни читателями полемика Чехова с принципами мышления социального реализма. Писатель настойчиво изображал людей, думающих по шаблону, сложившемуся под влиянием идей предшествующей литературы, что приводило их к постоянным ошибкам и недоразумениям. Об одном из своих героев Чехов писал: «Литература и сцена так воспитали его...»52.
52 Чехов А.П. Указ. изд. — Т. 14. — С. 272.
Логика «социальности» очень своеобразно проявляется и в современную эпоху, в частности в реакции некоторых сегодняшних исследователей литературы на издержки вульгарного социологизма. По причине преувеличения роли социального начала в прошлые годы они отказываются обсуждать социальные проблемы (как будто их там нет) сейчас, не замечая при этом, что они ушли от социологизма, но остались с вульгарностью. А ведь негативный смысл выражения «вульгарный социологизм» все же лежит в слове «вульгарный».
Кризис основ социального реализма в творчестве Тургенева («Призраки», «Довольно», «Дым»)
В середине 60-х годов Тургенев пережил кризис мировоззрения. Обычно такими, ставшими от частого употребления стертыми словами принято говорить в литературе о писателе, о тяжелом испытании в его судьбе. Под ними, собственно, понимается, что Тургенев в какой-то момент потерял смысл жизни, лишился стремлений, делавших жизнь возможной и желанной.
Человек чувствует себя несчастным чаще всего из-за несбывшихся надежд, болезни, крушения любви, потери близких и других частных причин. Но бывают особенно тяжелые внутренние состояния разочарования во всем, в жизни и универсуме в целом. Все, что делает жизнь ценной в глазах человека, вдруг разрушается без всяких видимых причин.
Тургенев был здоровым, богатым, знаменитым, казалось, имел все для счастья и все же был глубоко несчастным. Пушкин поведал о подобном состоянии в «Демоне» и «Пророке», когда весь мир стал для него мрачной пустыней. Благодаря «Исповеди» широко известен кризис Л. Толстого.
Кризис привел каждого из названных писателей к пересмотру ценностей, придававших смысл их жизни и творчеству, а его преодоление означало обретение более надежных духовных основ. В этом — личное и общественное значение в жизни художников кризисных ситуаций, способствующих их продвижению вверх, к достижению новых вершин в развитии своего духа. В кризисе, как нигде, полно и ясно раскрываются глубинные мотивы творчества, и потому он представляет особый интерес для исследования и понимания писателя. То, что находит художник, преодолевая кризис, представляет уникальный, бесценный опыт для общества.
Признание ценности жизни лежит в основе всех человеческих институтов и деятельности, которые имеют смысл только при условии, что жизнь — благо. Если жизнь — зло и лучше всего тому, кто не родился, как утверждали древние, то к чему государство, искусство, политика, хозяйство?
Вопрос о смысле жизни — самый глубинный и важный, всеопределяющий, и на него всегда давала ответ религия, наиболее древнее и почитаемое знание, и недаром считается, что оно не от человека, а от Бога.
«Призраки» и «Довольно» — произведения религиозного пафоса. Современная Тургеневу критика обращала внимание главным образом на их пессимизм и не заметила жажды веры и высших ценностей, неподвластных времени. Их значение в том, что они побуждают человеческую мысль искать прочных обоснований жизни, ответа на сомнения и разочарования современного человека. Критики также невысоко оценили и художественные достоинства произведений Тургенева. Одни из них видели в «Довольно» бессмысленный набор фраз, другие — только бесформенные лирические излияния, тогда как на самом деле повесть последовательно и строго выстроена.
Начинается она классически, с заявки темы: герой разочаровался в жизни. «Все изведано — все перечувствовано много раз... устал я». Затем идут воспоминания о лучших мгновениях жизни; все они связаны с любовью, красотой и искусством. «...И красота, красота в самих нас, кругом, повсюду — это выше слов». Герой, как скупец, перебирает свои сокровища в памяти о прошлом и приходит к неутешительному выводу, «что самая суть жизни мелко-неинтересна и нищенски плоска». Даже любовь, дающая человеку «то высшее, то сладчайшее счастье», обесценивается своей краткостью.
Далее мысль героя в поисках надежных ценностей, придающих смысл жизни отдельного человека, обращается к сверхличным началам, к истории, прогрессу. Но вера героя в прогресс не может устоять перед скептическими доводами, перед вечностью. И даже само искусство — главное, что давало герою-художнику ощущение связи с вечностью, — в конце концов подвержено неумолимому разрушению временем.
Подвергнув строгой ревизии все, что может придать жизни человека смысл, герой заканчивает свою исповедь безнадежно пессимистично. Такова логика движения художественной мысли в «Довольно». Пафос повести лучше всего раскрывается в словах: «где же сладить», «как поверить», «как устоять» человеку, временному существу, с сознанием вечности, в земной жизни? Важно, насколько продвигается Тургенев в поисках ответа.
Герой причину того, что весь мир стал для него тусклым и блеклым, находит в самом себе, поскольку краскам жизни дает «и значение и силу, — тот свет, который исходит из сердца человека...» В молодости человек не замечает его и считает, что все окружающее полно смысла, значения и красок, несущих ему радость, независимо от состояния его души. Но с годами он начинает понимать, что свет, озаряющий мир, есть явление человеческого духа, он созидается человеком и требует внутренней, напряженной работы и только в молодости дается даром.
По сути, исток пессимизма героя — временность, бренность человека и всего, что он создал. Но это же говорят и различные религиозные учения, значение и пафос которых состоит в том, чтобы научить человека жить в этом мире временного, для чего ему нужна живо ощущаемая связь с бесконечностью.
И разве только Тургенев видел тщету человеческой жизни? Л. Толстому и Достоевскому, убежденным оптимистам, она была недоступна? Нет, они были глубокими мыслителями, и их оптимизм основывался не на неведении, а на безусловной, абсолютной ценности. Они нашли нечто, что не зависит от временных условий человеческого существования, что неизменно наполняет душу любовью и благоговением.
Собственно поиском абсолютной ценности занят и Тургенев в «Довольно». Нет спасения в любви, но ведь есть служение человечеству, народу, искусству. «Но разве нет великих представлений, великих утешительных слов: “Народность, право, свобода, человечество, искусство”?»
Тургенев называет приведенные понятия «утешительными» и, следовательно, говорит об их значении в личной жизни человека. Здесь открывается, что служение высшим, сверхличным началам опирается на основу личной потребности человека, это служение нужно ему, в нем он может найти спасение.
Но автор «Довольно» не может больше верить в прогресс, реальность которого только и придает смысл служению народу и человечеству. Тургенев в это время склонен считать, что в действительности ничто не меняется в человеческой жизни. Шекспиру, если бы он вновь появился на свет, незачем было бы отказываться от своего трагического взгляда на человека. «Его проницательный взор не открыл бы ничего нового в человеческом быту...»
Однако в своих романах Тургенев до сих пор писал об общественно-политических взглядах русского общества, что опять- таки имеет значение, если существует возможность совершенствования форм общественной и государственной жизни, улучшения положения народа.
Отказ от идеи прогресса неизбежно приводит к потере в глазах писателя значимости политики. Она в таком случае не заслуживает никакого внимания, и хроникеру общественного движения остается положить перо и сказать: «довольно».
Но еще остаются у художника красота и искусство. «Да, это сильные слова: они, пожалуй, сильнее других, мною выше упомянутых слов. Венера Милосская, пожалуй, несомненнее римского права или принципов 89-го года».
Но и искусство тленно и беспощадная природа со своим союзником — временем — рано или поздно не оставит и следа от великих творений красоты. Автор «Довольно» находит контраргумент пессимизму в отношении искусства. «Красоте не нужно бесконечно жить, чтобы быть вечной, — ей довольно одного мгновения».
Да, Тургенев согласен: человек-творец приобщен к вечности, но сам он и его творения обречены на исчезновение. Писатель говорит только о художнике, не ставя вопроса о том, как живут и как жить обыкновенным людям. В этом его отличие от Достоевского и Л. Толстого. С его точки зрения, существование большинства тем более беспросветно и безнадежно, если даже великим творцам не суждено победить время.
Художник — «калиф на час», но в то же время он чувствует, «что сродни чему-то высшему и вечному». Тургенев обнажает коренное противоречие человека вообще, а не только художника-творца, противоречие, о котором говорили многие поэты и философы: сознание человеком своей конечности, бренности и вместе с тем ощущение в себе чего-то вечного. Размышления на эту неизбывную тему мы найдем и у наших великих поэтов: Лермонтова, Тютчева, Фета, Вл. Соловьева. Проблема остро ощущалась и ставилась в русской литературе и по-своему решалась каждым поэтом. Но наиболее внятный и определенный ответ мы встречаем у Л. Толстого и Достоевского в их философско-религиозных романах «Война и мир» и «Братья Карамазовы». Очень важно отметить, что связь с вечностью любого человека, а не только художника-творца, представлена у этих писателей в эпической, объективной форме. Нет в них «субъективщины» «Призраков» и «Довольно».
Тургенев, очевидно, преодолел свое мрачное, пессимистическое настроение и нашел опору для жизни и творчества, но в ясной, однозначной форме в своих произведениях ее не выразил. По мнению Л. Толстого, в жизни Тургенева «и произведениях есть три фазиса: 1) вера в красоту (женскую любовь, искусство). Это выражается во многих и многих его вещах; 2) сомнение в этом и сомнение во всем. И это выражается и трогательно, и прелестно в “Довольно” и 3) не формулированная, как будто нарочно из боязни захватать ее <...> двигавшая им и в жизни, и в писаниях вера в добро — любовь и самоотвержение... »53.
53 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 63. — С. 150.
Справедливо утверждение Л. Толстого о неформулированности тургеневской веры, он не написал произведения о преодолении своего сомнения и обретении веры. В своем творчестве и, судя по всему, в жизни Тургенев не одержал безусловной победы над смертью, и в его последнем произведении, в «Стихотворениях в прозе», чередуются пессимистические и жизнеутверждающие мотивы.
В настроении глубокого разочарования, которым проникнуты «Призраки» и «Довольно», Тургенев написал роман «Дым», представляющий для нас особый «экспериментальный» интерес: как может быть построен роман социального реализма без меры прогресса?
Пожалуй, «Дым» — самое скандальное произведение Тургенева. Вызвав не меньший шум в критике и публицистике, чем «Отцы и дети», «Дым» превзошел предыдущий роман единодушием его хулителей. Именно единодушием, поскольку писателя дружно ругали, по его словам, «все — и красные, и белые, и сверху, и снизу, и сбоку — и особенно сбоку»54.
54 Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Письма. — М., 1962. — Т. 6. — С. 260.
Такое согласие в негативной оценке романа представителями разных, в том числе и антагонистических, лагерей русского общества объясняется рядом причин. Прежде всего, Тургенев впервые в своем романном творчестве изобразил противоборствующие общественно-политические силы в равной степени памфлетнокарикатурно, поставив под сомнение саму способность русского общества к политической жизни.
Слова Литвинова: «Мне кажется, нам, русским, еще рано иметь политические убеждения или воображать, что мы их имеем», — очевидно, разделяются автором, что подтверждается тем, как он рисует своих идейных героев. Тургенев, в отличие от всех остальных своих романов, в «Дыме» занят не столько выяснением социальной значимости идей, проповедуемых его персонажами, сколько уровнем их политической культуры, а он так низок, по мнению писателя, что лучше не иметь никаких «политических убеждений».
Разумеется, это не могло не задеть национального чувства русской публики, писателей и журналистов, независимо от их политической ориентации. Но, конечно, самый сильный эффект на общество в целом произвели критические выпады Потугина, и особенно его рассуждения о Хрустальном дворце, главном павильоне Всемирной выставки 1851 года в Лондоне: «...если бы такой вышел приказ, что вместе с исчезновением какого-либо народа с лица земли немедленно должно бы исчезнуть из Хрустального дворца все то, что тот народ выдумал, — наша матушка, Русь православная, провалиться бы могла в тартарары, и ни одного гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы, родная...» Жесткие и несправедливые слова, что признает сам их автор: «Это клевета! Это слишком резко — скажете вы, пожалуй...»
Разумеется, никто этого «пожалуй» не заметил, и критики обвиняли Тургенева в отсутствии патриотизма и даже в предательстве. Но возможно ли представить, что в романе нет ни грана правды, что писатель все придумал, чтобы оклеветать и унизить свою Родину? Мировая литература подобных случаев, кажется, не знает. Главное же состоит в том, что даже сегодняшняя наша общественная жизнь подтверждает точность тургеневских наблюдений, и в ней сохранились некоторые черты, высмеянные в «Дыме». Тургенев дал блестящий анализ такому своеобразному человеческому коллективу, как кружок Губарева. В нем люди объединены, казалось бы, высокой целью спасения Родины, желанием избавить ее от социальных пороков и приготовить лучшее будущее. В романе не говорится, как и какими средствами они собираются достичь цели, акцент сделан на культуре общения, нравственном климате общества, маниакально приверженного к бесконечным спорам о будущем России и ее отношении к Западу. «...Сойдутся десять русских, мгновенно возникает вопрос о значении, о будущности России, да в таких общих чертах, от яиц Леды, бездоказательно, безвыходно. Жуют, жуют они этот несчастный вопрос, словно дети кусок гуммиластика: ни соку, ни толку».
Этот «вопрос» интеллигенция без конца «жевала» и в советское время — на кухнях, и сейчас мы «жуем» его уже публично, в прессе и на телевидении. И давно пора бы задуматься о причинах долго- жития этой темы. Рассуждая о России и ее будущности, русские люди, по мнению Тургенева, не могут обойтись без оглядки на Запад. Россия и Запад — вечная, навязчивая тема русской общественной мысли и бесконечный и любимый предмет разговоров интеллигенции. До сих пор у нас еще в ходу деление на западников и славянофилов. Тургенев в своей характеристике взглядов тех и других далек от беспристрастия: с насмешкой говорит о славянофилах, но серьезно и подробно излагает западнические убеждения. В целом, по убеждению писателя, в русском обществе отношение к Западу двойственное, противоречивое: его принято ругать и в то же время сами поносители Запада в душе признают его превосходство. «Ну, и конечно, тут же, кстати, достанется и гнилому Западу. Экая притча, подумаешь! Бьет он нас на всех пунктах, этот Запад, — а гнил! И хоть бы мы действительно его презирали <...>, а то ведь это все фраза и ложь».
Но главную беду русской радикально настроенной интеллигенции, претендующей на улучшение мира, Тургенев видит в низкой культуре спора и обсуждения. Он как будто настойчиво рекомендует «спасителям» страны и всего человечества обратиться к себе, критически отнестись к своему кружку. Но они, как завороженные, могут смотреть только вдаль и неспособны, да и не желают заниматься такими пустяками, как правила дискуссии, соблюдение дисциплины. «Случалось не раз, что трое, четверо кричали вместе в течение десяти минут, и все были довольны и понимали».
В кружке Губарева не только пренебрегают элементарными правилами общения, но и прибегают к бесчестным приемам критики. В их среде процветает и приветствуется то, что можно назвать идеологической или партийной клеветой. Высшая цель, собравшая этих людей вместе, — благо народа, и во имя его допускаются любые лживые обвинения и поношения представителей высших классов.
Так, Суханчикова помимо множества затронутых ею предметов говорила «о купце Плескачеве, заведомо уморившем двенадцать работниц и получившем за это медаль с надписью “за полезное”, пролетариате, о грузинском князе Чукчеулидзеве, застрелившем жену из пушки, и о будущности России». Соседство тем — неслучайное и примечательное.
Ну, действительно, что такое оклеветанные купец и князь перед светлым будущим России? Но может быть, оно оказалось не столь светлым, как раз по причине неуважения к элементарной честности людей, озабоченных народным счастьем. В бесчестности упрекал русскую революционную интеллигенцию и Достоевский в «Бесах».
И это не просто общечеловеческий порок, а совершенно новое духовное явление, когда клевета и ложь выдаются за добродетель, если служат светлым целям счастливого будущего. Это беспринципность русских революционеров в полной мере проявилась в страшных событиях революций и гражданской войны в ХХ веке.
Под впечатлением от революции 1905 года известный русский философ С. Франк пришел к мысли, что непризнание абсолютных, общечеловеческих ценностей — причина той беспринципной морали, «которая оценивает дела и мысли не объективно и по существу, а с точки зрения их партийной пользы или партийного вреда; отсюда — чудовищная, морально недопустимая непоследовательность в отношении к террору правому и левому, к погромам черным и красным, и вообще не только отсутствие, но и принципиальное отрицание справедливого отношения к противнику»55.
55 Франк С.Л. Этика нигилизма // Сочинения. — М., 1990. — С. 106—107.
«Бешенство сплетни», клевета, лицемерие, свойственные сборищу радетелей России, имеют под собой в понимании Тургенева прочное социальное и метафизическое обоснование. Замечательно, что все негативные черты присущи только коллективу, то есть, конечно, отдельным людям, но лишь тогда, когда они вместе, а по отдельности они — «почти все прекрасные люди». «Да, да, все это люди отличные, а в результате ничего не выходит: припасы первый сорт, а блюдо хоть в рот не бери».
Очевидно, причину неприглядного морального облика общества Губарева нужно искать в том, что его объединяет. А объединяет его возвышенная идея народного блага, справедливая и благородная, исторически актуальная. По убеждению автора «Дыма», беда не в самой идее, а в отношении к ней губаревцев, а значит, по существу, всей русской интеллигенции, — отношении идолопоклонническом, несвободном, порожденном привычками рабства, крепостного права, только недавно отмененного.
Тургенев считает, что русский человек привык подчиняться силе, олицетворенным обобщением которой является барин. «Нам во всем и всюду нужен барин; барином этим бывает большею частью живой субъект, иногда какое-нибудь так называемое направление над нами власть возымеет... теперь, например, мы все к естественным наукам в кабалу записались».
Можно попасть в кабалу и к идее, не владеть ею с целью лучшего понимания действительности, а слепо подчиняться ей.
В советское время верность идее поощрялась материально, а отклонение грозило наказанием. В стране, по сути, существовал позорный запрет на профессию: должности начальников снизу доверху принадлежали членам партии, и были профессии, которыми могли заниматься только коммунисты, например профессия дипломата. И вот страна освободилась от тоталитарной однопартийной системы. Но теперь бывшие коммунисты, вмиг ставшие православными, снова хотят привилегий и мечтают вернуть запрет на профессию уже для атеистов. И с какой скоростью забыты прежние кумиры и вожди! Семьдесят с лишним лет молились на К. Маркса, а теперь и не вспоминают о нем. Как же здесь не поверить в пророческую русскую литературу. Ведь Тургенев предупреждал: «Новый барин народился — старого долой. То был Яков, а теперь Сидор; в ухо Якова, в ноги Сидору!»
Не менее жестко и карикатурно Тургенев представил в своем романе и противников прогресса — группу генералов. Достаточно привести несколько издевательских выражений и имен, которыми награждает своих героев автор, чтобы почувствовать язвительность его тона: «высохший сморчок», «развалина», «талмудист запищал», «графиня Ш. задребезжала». Герои консервативно-радикального лагеря показаны как люди, заботящиеся только о своей материальной выгоде. Они потеряли некоторые свои существенные права и привилегии в результате реформы 1861 года и мечтают о прежних порядках, выгодных им и гибельных для страны. Их девиз — воротиться назад, и чем «дальше назад, тем лучше».
В отличие от гостей Губарева, во многом личностей незаурядных и теряющих свои положительные черты в сообществе, генералы поражают своим личным убожеством и скудоумием. «Какое старье, какой ненужный вздор, какие плохие пустячки занимали все эти головы, эти души, и не в один только этот вечер занимают их они, не только в свете, но и дома, во все часы и дни, во всю ширину и глубину их существования!»
Тургенев считал себя и стремился быть объективным художником, что в его понимании означало не отсутствие прямых оценок персонажей, а отказ от выражения личных взглядов. Но в «Дыме» писатель явно изменил своей установке на объективность и единственный раз в романе высказал свои общественно-политические убеждения, и не как художник — через образы, а непосредственно как публицист, вложив их в уста Потугина. «Всякий раз, когда придется приниматься за дело, спросите себя: служите ли вы цивилизации — в точном и строгом смысле слова, — проводите ли одну из ее идей, имеет ли ваш труд тот педагогический, европейский характер, который единственно полезен и плодотворен в наше время, у нас?»
Однако в романе с необыкновенной резкостью отразилось противоречие мировоззрения Тургенева. Словами Потугина не завершается роман, вслед за ними идут пессимистические размышления Литвинова, по сути, отрицающие мысль Потугина. Их можно было бы рассматривать как минутное настроение героя, если бы они не дали наименование роману. «“Дым, дым”, — повторил он несколько раз; и все вдруг показалось ему дымом, все, собственная жизнь, русская жизнь, особенно все русское <...> все торопится, спешит куда-то — и все исчезает бесследно, ничего не достигая».
Разочарование в духе Шопенгауэра, считавшего, что по существу в человеческой жизни ничего не меняется, подрывало саму основу романов Тургенева. Ведь писать об общественных настроениях и движениях можно, только будучи убежденным, что они оказывают влияние на ход истории, которая имеет цель и смысл. Противоречие Тургенева, потеря веры в прогресс предопределили художественную неудачу романа, «Дым» — самый несовершенный роман писателя.
Очень точно сформулировал основной его недостаток Фет: «Сам с ноготь, а борода с локоть»56. Поэт имел в виду несоразмерно большое место в романе разговоров героев и монологов Потугина, которые подавляют любовный сюжет и чуть ли не отодвигают его на второй план.
56 Толстой Л.Н. Переписка с русскими писателями. — М., 1962. — С. 268.
Для Тургенева всегда серьезной проблемой в его романах было соединение любовных отношений героев и злободневных общественно-политических вопросов. «Дым», как неоднократно было замечено исследователями, распадается на две слабо связанные между собой части: историю любви Литвинова и Ирины и публицистические страницы, где высмеиваются противостоящие общественные группировки.
Несомненно, к недостаткам романа следует отнести не свойственный Тургеневу, и реализму вообще, прием прямого выражения авторской точки зрения, вложенной в уста героя-резонера. Свою мысль художник должен представить в образах — в этом его сила.
Но несмотря на все недостатки, а может быть, даже в какой-то степени благодаря им, «Дым» — показательное произведение, поскольку в ясном свете открывает взгляды Тургенева с их главным противоречием между глубинными воззрениями на человеческое существование и общественно-политическими убеждениями. Здесь мы особенно отчетливо видим то значение, которое имела идея прогресса для романов социального реализма.