(1812—1891)
Гончаров — классический писатель эпохи социального реализма, что обнаруживается уже в хронологии его творчества. Он родился 1812 году и был на два года старше Лермонтова, но добился признания только в 1847 году, когда была напечатана «Обыкновенная история».
В 1869 году Гончаров публикует свой последний роман — «Обрыв», который, по его же словам, «переносил», то есть роман должен был появиться значительно раньше: ведь он был задуман еще в 40-е годы.
После выхода в свет «Обрыва» писатель прожил более двадцати лет и ничего не написал в своем главном и любимом жанре романа. Его путь романиста закончился в 1869 году вместе с эпохой ожидания, подготовки и проведения реформ 60-х годов. При нем вышла в свет «Скучная история» Чехова, не вызвавшая никакой реакции старого писателя, очевидно, новая литература была ему совершенно чуждой. По возрасту Гончаров вполне мог занять место в литературе рядом с Гоголем и Лермонтовым и оставаться в ней и в 80-е годы, но он был писателем 40—60-х годов.
Ему была хорошо известна и понятна одна эта эпоха, и все три романа посвящены ей. В послереформенной России Гончаров уже не нашел материала для вдохновения и творчества.
Достоевский в одном из писем 1876 года сообщал: «Я на днях встретил Гончарова и на мой искренний вопрос: понимает ли он все в текущей действительности или кое-что уже перестал понимать? — он мне прямо ответил, что многое “перестал понимать”»11.
В «Материалах» к статье об Островском Гончаров назвал драматурга «историческим» писателем, отдавшим свой талант на создание громадной картины России от доисторического времени до отмены крепостного права. «У него (Островского. — В.Л.) как будто руки опускаются. Впереди у него ничего нет, новая Россия — не его дело»12. Эти слова Гончаров писал и о себе: «новая Россия не его дело». Он был создателем типов, отражавших нравы, быт, общественные настроения определенной эпохи.
11 Ф.М. Достоевский об искусстве. — М., 1973. — С. 428.
12 Гончаров И.А. Указ. изд. — Т. 8. — С. 182.
Как каждый самобытный писатель, Гончаров смотрел на действительность и воссоздавал ее по-своему, видел мир через призму своих понятий и представлений. Достоевский как-то заметил, что для создания романа необходимо запастись одним или несколькими сильными впечатлениями. Судьба подарила Гончарову два глубоких впечатления, которые он положил в основу всех своих трех романов.
Он родился и вырос в Симбирске, в глухой провинции, когда средства сообщения и связи были по существу теми же, что и в древней Греции и Риме, до рождения Христа. Еще не было железных дорог, пароходов, основной транспортной силой была лошадь, и ее возможности определяли скорость распространения информации. Жители провинции существовали в узком, замкнутом кругу повседневных интересов, почти ничего не зная о том, что происходит в мире.
Будущий писатель с детства впитал в себя дух патриархального быта, неизменного и однообразного. Этот опыт глубоко залег в детскую душу, дав ему первое прочное впечатление.
Когда Гончарову исполнилось десять лет, его отвезли в Москву и отдали в коммерческое училище, после окончания которого он поступил в Московский университет. В Москве, а потом в Петербурге он получил второе впечатление, определившее вместе с первым тот опыт, о котором он хотел рассказать всему миру. Из их сравнения родилось то понимание действительности, то мировоззрение, которое воплотилось в трех романах писателя.
Благодаря резкому контрасту «старая» и «новая» жизнь предстали перед Гончаровым ярко освещенными, со всеми деталями, настоятельно требуя осмысления и передачи. Ему открылся мировой процесс ускорения истории, ломки старых форм жизни, затронувшей в итоге миллионы людей во всем мире. Писатель воочию увидел, как сказал бы Гегель, шествие мирового духа, зрелище которого захватило его.
Два приезда Гончарова в Симбирск в 1834 и 1849 годах оживили старые впечатления и усилили новые. Он несколько раз переходил из одного времени в другое и обратно, что необыкновенно упрочило его опыт, обострило взгляд, усилило ощущение двух форм бытия: столичного и провинциального.
Провинциальная жизнь олицетворяла застой, неподвижность, сон, окаменелое царство, отсутствие живого дела, лень, дремоту — в таких выражениях писатель характеризовал ее. Однако этими негативными определениями она не исчерпывалась.
Писатель передает в своих произведениях своеобразное обаяние и поэзию провинциальной жизни. Причем можно сказать, что эта тенденция нарастает от «Обыкновенной истории» к «Обрыву». И так же двояко освещает и оценивает он «новую» жизнь. Она отличается стремлением к деятельности, сознанием необходимости труда, интересом к искусству, общими вопросами, затрагивающими общество.
Гончаров, казалось бы, должен был безусловно предпочесть новое старому, как сделали многие и многие, как поступило русское общество в конечном счете. Но автор «Обломова» не поддался искушению безоглядного восторга перед новым: он проницательно разглядел его недостатки и изъяны и отдал должное старому укладу жизни, что предопределило своеобразие его писательской позиции: «принять новую правду и все прочное, коренное, лучшее в старой жизни... не разрушение, а обновление»13.
13 Гончаров И.А. Лучше поздно, чем никогда // Указ. изд. — Т. 8. — С. 96.
В диапазоне отношения к прогрессу русских писателей, от Белинского до К. Леонтьева, Гончаров расположился посередине, на равном расстоянии от крайностей осанны и анафемы прогрессу. Его позиция была самая взвешенная, может быть, самая мудрая из всех, что занимали русские писатели и критики. По убеждениям Гончарова можно назвать консервативным либералом: он был за постепенное и непрерывное обновление жизни и за сохранение всего лучшего, что выработано человечеством веками.
Показательно его отношение к религии. По мысли писателя, уяснение религии представляет собой бесконечный процесс, так же как «самое отрицание ее», которое никогда не прекратится. Несмотря на критику, религия будет жить вечно. Никакое отрицание не может уничтожить религию, более того, отрицание нужно религии.
В отличие от тех, кто придерживался популярного в России XIX века взгляда, что прогресс приведет человечество к скорому достижению светлого будущего, Гончаров понимал прогресс как медленный бесконечный процесс и не сводил его к чисто материальным результатам. Прочная и трезвая вера в будущее, которое будет лучше настоящего, в возможность «совершенствования человечества» питала творчество Гончарова и определяла его пафос. Писатель своими реалистическими романами хотел участвовать в общеисторическом деле — совершенствовании русского общества.
Свою задачу он видел в том, чтобы ставить, обсуждать и прояснять социальные проблемы, волновавшие его современников. Роман должен был «дать урок читателю», искусство должно быть «поучительным». Эта поучительность реалистического романа особого рода и в корне отлична от той, что была свойственна литературе прошедшей эпохи, когда авторы создавали образы «только чистых и безупречных героев и героинь». Главное средство поучения в новой литературе, к которой Гончаров относил и себя, была истина. «Художник — тот же мыслитель, но он мыслит не посредственно14, а образами. Верная сцена или удачный портрет действует сильнее всякой морали, изложенной в сентенции»15.
14 Здесь, несомненно, Гончаров оговорился; очевидно, он хотел сказать «не непосредственно».
15 Гончаров И.А. Намерения, задачи и идеи романа «Обрыв» // Указ. изд. — Т. 8. — С. 211.
Так понимали назначение литературы все реалисты XIX века, и прежде всего писатели социального и философско-религиозного периода. Они мыслили образами. Им важно было, чтобы читатель понимал смысл, или, как они говорили, идею произведения.
Гончарова и критики, и читающая публика дружно хвалили за его «живопись», способность пластично изображать героев и окружающую их обстановку. Писателю такие отзывы были лестны, но все же он хотел другого и признавался: «Эти похвалы имели бы для меня гораздо более цены, если бы в моей живописи <...> найдены были идеи...»16 В этих словах ключ к пониманию романов не только Гончарова, но и Тургенева, и Л. Толстого, и Достоевского. Читая их, надо стремиться постичь общий смысл, ту идею, которая присутствует в каждой точке произведения. Идея, которую мы находим в «живописи» писателя, в изображении реального мира, должна стать итогом нашего чтения, которое становится в таком случае творческим. Не останавливаться на событиях, описаниях, портретах, а сделать от них шаг в область мысли, общих суждений и оценок. Гончаров досадовал на критику, которая «погрузилась в мелкий анализ» созданных им лиц, «не добираясь до синтеза». Он хотел, чтобы его читатели «добрались» до общей мысли романа, которая создает связь и единство всех персонажей. Он ждал от критики, чтобы она пошла дальше и увидела связь между тремя романами. Писателя огорчало, что «никто не потрудился взглянуть попристальнее и поглубже, никто не увидел теснейшей органической связи между всеми тремя книгами: “Обыкновенной историей”, “Обломовым” и “Обрывом"»17.
Понять романы в их органической связи — таков завет писателя нам, его читателям. И у него есть замечание, помогающее ее обнаружить, указывающее на центральное положение образа Обломова. «...Адуев, Обломов, Райский и другие составляют одно лицо, последовательно перерождающееся...»18 Несомненно, в Адуеве и Райском присутствуют черты Обломова. Но признать Адуева предшественником Обломова вряд ли возможно.
16 Гончаров И.А. Лучше поздно, чем никогда // Указ. изд. — Т. 8. — С. 67.
17 Гончаров И.А. Предисловие к роману «Обрыв» // Указ. изд. — Т. 8. — С. 162.
18 Там же.
Образ Обломова бесспорно по яркости и пластичности превосходит образы его собратьев по духу, и недаром Гончаров живет в сознании читателей прежде всего как творец Обломова. Его коренные свойства присутствуют в разных героях в совершенно неожиданных формах. Мечтательный, прекраснодушный идеализм Адуева- племянника и озлобленный, дерзкий нигилизм Волохова — следствие одной болезни, имя которой «обломовщина». Как уже отмечалось выше, Гончаров полагал назначение романа в особого рода поучении, главным средством которого он считал тип, воплощающий в себе нравы.
Но у него тип отличается от типа в западноевропейском романе. Главные герои романов Гончарова более свободны, чем герои Бальзака, Флобера, Золя: они могут разочароваться в нравах среды, сделать их предметом анализа и даже изменить убеждения, выработанные воспитанием. Но они более зависимы от среды, и потому более типичны, чем герои Л. Толстого и Достоевского. Не случайно ни один герой Толстого, по верному замечанию В. Соловьева, не стал нарицательным. Князь Андрей, Пьер, Иван Карамазов, Раскольников более индивидуальны и свободны от влияния среды, чем Адуевы, Обломов или Райский.
Гончаров был убежден, что не всякая эпоха пригодна для романа, а только устоявшаяся, которая порождает типы — сложившиеся, устойчивые коллективные характеры. «Рисовать <...> трудно и, по-моему, просто нельзя, с жизни, еще не сложившейся, где формы ее не устоялись, лица не наслоились в типы»19. Поэтому Гончаров даже не пытался «рисовать» послереформенную Россию.
А вот для реалистов философско-религиозной ориентации после 1861 года наступила пора расцвета, когда Л. Толстой и Достоевский создают свои лучшие романы.
«Обыкновенная история» (1847) принесла автору несомненный успех и у широкой публики, и у критиков, и у писателей. Роман относится к числу немногих реалистических произведений, смысл которых может быть сформулирован благодаря концептуальному названию и рационалистическому построению. С главным героем произошла «обыкновенная история»: он из наивного, восторженного юноши превратился в практичного, расчетливого, делового человека. Разумеется, предложенная формула далеко не исчерпывает смысл романа, как не может этого сделать никакая другая, но показательна сама ее возможность, характеризующая роман Гончарова, его поучительность, за которую высоко ценил «Обыкновенную историю» Л. Толстой: «Вот где учишься жить. Видишь различные взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с одним не согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее»20.
19 Гончаров И.А. Лучше поздно, чем никогда // Указ. изд. — Т. 8. — С. 101.
20 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 47. — С. 103.
«Обыкновенная история» — роман, и рассказывается в нем о любовных историях героя; поучительный смысл романа раскрывается прежде всего в сопоставлении отношений Адуева-младшего к симпатиям его сердца. Его представления о любви меняются под влиянием опыта, жизнь его учит. Но помимо этого главного учителя в романе присутствует герой-резонер Адуев-старший, который учит и вразумляет племянника. «Обыкновенную историю» называют романом воспитания, еще ее вполне можно назвать романом- дискуссией, которую на протяжении всей книги ведут племянник и дядя и в которую порой вмешивается жена Адуева-старшего.
Поучительность романа таким образом явлена в ролях персонажей. Нетрудно разглядеть в движении художественной мысли произведения гегелевскую триаду: тезис, антитезис, синтез, что, разумеется, говорит не о влиянии философа на писателя, а о рационалистичности построения романа.
Взгляды Александра — тезис, дяди — антитезис, и финал романа ведет читателя к выводу о том, что истинное понимание жизни должно соединять элементы из каждой противоборствующей позиции.
Герои Гончарова по своей эстетической природе — носители определенных взглядов на жизнь, под влиянием которых складывается их судьба. Ошибки, разочарования, неудачи героя — следствия его ложных представлений о жизни. «...Мать его, при всей своей нежности, не могла дать ему настоящего взгляда на жизнь и не приготовила его на борьбу с тем, что ожидало его и ожидает всякого впереди».
Обратим внимание: в романе речь идет о том, что «ожидает всякого впереди», что придает ему общечеловеческий смысл. Итак, движущая сила, определяющая поступки героя, — его представления, взгляды на жизнь, которые он заимствовал из своей среды, получил благодаря своему воспитанию.
Такова природа романа, исследующего прежде всего взгляды героя; они составляют, если так позволительно будет выразиться, материю произведения. Судьба героя зависит от того, правильных или ошибочных убеждений он придерживается. Он всегда ведет себя в согласии со своими убеждениями. Его приезд в Петербург, встреча с дядей, письмо матери, любовные похождения — все характеризует Александра Адуева как наивного, восторженного и сентиментального провинциала. Гончаров находит все новые и новые детали, рисующие его героя, давая даже основание для упрека в некотором излишестве однотонных красок.
Конечно, можно сказать, что в романе преувеличена роль убеждений в жизни человека, но такова природа русского романа XIX века. Только в творчестве Чехова и Бунина акцент сделан на иных силах и стихиях человеческой жизни. Но для романов Гончарова, так же как и для произведений Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Лескова, Л. Толстого, Достоевского, факт детерминации героя его взглядами является важнейшим, решающим. Он подчиняет себе логику их построения, а следовательно, логику их понимания читателем. Студент, отвечающий на экзамене на вопрос о смысле «Обыкновенной истории», вынужден прибегать к мировоззренческой лексике. Чему же учит жизнь в Петербурге героя? От чего вынуждает отказаться как от иллюзии и что открывает нового? — Отказаться от надуманных, преувеличенных чувств, выражающихся на каждом шагу «диким» языком.
«Ужели корсет вечно будет подавлять и вздох любви, и вопль растерзанного сердца?» Очевидно, автор смеется над языком своего героя. Жизнь избавляет Александра от излишней доверчивости, он начинает понимать, что вера в человека не означает доверие к каждому встречному, и учится другим простым житейским истинам. Но главные уроки он получает от любви. Общий поучительный пафос романа наглядно является в повествовании о первом петербургском романе Александра. О его встрече с Наденькой рассказывает не он сам, не автор, а Петр Иваныч, угадывая все, как было, так точно, что даже вызывает у племянника подозрение, уж не подслушал ли дядя его объяснение в любви. Здесь, пожалуй, особенно явно проявляется характерная черта социального реализма, состоящая в избытке общего, откровенно типичного.
В романе Гончарова любовь героя предстает как «обыкновенная», то есть такая, которая бывает у всех. «Будешь делать все то же, что люди делают с сотворения мира», — предрекает старший Адуев младшему. «С Адама и Евы одна и та же история у всех, с маленькими вариантами».
Автор «Обыкновенной истории» заботится не столько о том, чтобы передать чувства влюбленных, сколько о том, чтобы показать, как ошибочные взгляды неизбежно приводят героя к неудаче и разочарованию. Дядя все время убеждает своего подопечного племянника, что тот идеализирует любовь, живет иллюзиями и не хочет видеть реальную сущность.
«Поцелуй Наденьки!О, какая высокая, небесная награда! — почти заревел Александр». Он уверен, что будет «любить вечно и однажды». А в ответ слышит охлаждающие слова дяди: «Я тебе никак не советую жениться на женщине, в которую ты влюблен». Разумеется, Петр Иваныч не убедил Александра, поскольку, как известно, учит человека главным образом жизнь, собственный опыт.
Измена любимой девушки повергла героя в неподдельное отчаяние. И здесь автор, постоянно иронизировавший над его чувствами, принимает серьезный тон. Но только на момент, после которого снова возвращается в привычную колею поучительно-объясняющего пафоса.
Следующий этап становления личности героя — краткий период пессимистического настроения, когда все люди кажутся ему ничтожными, а жизнь бессмысленной. Он тоже подается автором как типичный: через него, так или иначе, проходят почти все молодые люди. «Да и вообще противно, гадко смотреть на людей, жить с ними».
Писатель раскрывает перед читателем, как жизнь, которую Адуев-младший мнит постигнутой, стоит за его мыслями, порождает и разрушает их. Печальный опыт любви к Наденьке все же не поколебал веру героя в идеальную, вечную любовь: ведь он же остался верен своему чувству. Поэтому автор дает возможность Александру найти свой идеал полной разделенной любви, чтобы он на собственном опыте познал ее сущность. Жизнь идет навстречу его желаниям и дарит ему ту любовь, о которой он мечтал. С молодой вдовой Тафаевой Александр наконец обретает счастье взаимной любви. Любящие понимают друг друга и одинаково смотрят на вещи. Тафаева, несмотря на свое прошлое замужество, такая же неопытная и восторженная, как ее любовник. Гончаров в согласии с замыслом и пафосом романа рисует героиню как пример современной женщины, получившей воспитание, не давшее ей верного взгляда на любовь, замужество, семью.
«Она любила в первый раз — это бы еще ничего — нельзя же полюбить прямо во второй раз, но беда была в том, что сердце у ней было развито донельзя, обработано романами и приготовлено не то, что для первой, но для романтической любви, которая существует в некоторых романах, а не в природе, и которая оттого всегда бывает несчастлива, что невозможна на деле». Из цитаты видно, что автор стремится, в соответствии с требованиями «объясняющего» искусства, отыскать причину несчастливого исхода любви, предрешенного воспитанием.
Поучающе-объясняющий пафос прямо явлен в стиле: «беда была в том», «это бы еще ничего», «которая оттого всегда бывает несчастлива». Автор исследует, анализирует ситуацию, к которой приводят героев их взгляды, указывает на неизбежность беды и тем предупреждает читателя.
В конце концов, для Александра отношения с возлюбленной становятся тягостными. Влюбленные жили своими страстями, «упиваясь блаженством», почти ни с кем не общались. По самой своей природе такие отношения неизбежно приводят к скуке. «Начались повторения. Желать и испытывать было нечего».
Полагая смысл жизни в любви, Адуев, забросивший ради нее и службу, и друзей, разочаровавшись в ней, остался ни с чем. «В душе было дико и пусто, как в зачахшем саду». «Он предался какому-то истуканному равнодушию...»
Равнодушие — закономерный итог, к которому приходит человек, потерявший то, что придавало смысл его жизни. Восторженность приводит к равнодушию: такова диалектика чувств. Так, герой Гончарова проходит через душевные состояния от восторженности к полному безразличию, разуверившись в любви, он теряет и веру в благородное служение, в жизнь вообще.
Гончаров рисует путь героя как обычный, свойственный если не каждому, то очень многим. Писатель как будто призывает читателя осознать, что разочарование и пессимизм Александра Адуева порождены не пороками и недостатками мира, а ошибочным взглядом на любовь и жизнь. В этом отношении Гончаров резко отличается от таких писателей «критического» реализма, как Герцен, Некрасов, Салтыков-Щедрин, Чернышевский, убежденных, что все людские пороки проистекают из несовершенного социального строя — мысль, господствовавшая в русском обществе с 40-х годов XIX века. По Гончарову, «стройный, мудро созданный и совершающийся по непреложным законам порядок людского существования кажется» людям в определенном состоянии духа несовершенным или даже бессмысленным. Разумеется, это не означает, что писатель не видел социальных пороков, что он признавал разумность крепостного права, но метафизически, так сказать, мир все же был разумен в его глазах.
Любовь к Тафаевой и разрыв с ней еще не в полной мере обнажили перед Адуевым иллюзии, которые он принимал за истины, он еще не опустился до самого дна. Последний штрих, сделавший картину его заблуждений полной, дало увлечение Лизой. Только здесь он, наконец, узнал всю правду об «идеальной» любви. Он открыл, что возвышенные чувства, о которых он так любил говорить, были мишурой, маскарадом, скрывающим обыкновенную «материальную» сторону любви. Он жил выдуманными, а не подлинными чувствами.
«Они пошли. Александр не сводил глаз с ее плеч, стройной талии и чувствовал лихорадочную дрожь». Кажется, во всей книге это единственная эротическая фраза, в которой говорится о чувственном влечении. И это в романе, сюжетную основу которого составляют любовные истории героя! Но рассказывается о них как о чисто духовных явлениях, лишенных плотского, эротического начала, вопреки бесспорной истине, провозглашенной устами Петра Иваныча: «И что за материальная любовь? Такой любви нет, или это не любовь, так точно, как нет одной идеальной. В любви равно участвуют и душа и тело; в противном случае любовь неполна: мы не духи и не звери».
В целом слова героя, очевидно выражающие мысль автора, остаются декларацией, не реализованной в романе. В любовных отношениях героев «тело» не участвует, любовь у Гончарова чисто духовное явление, что объясняется лицемерными представлениями века о приличиях. Ведь писатель, рассказав о поцелуе героев, вынужден даже извиняться перед строгим читателем: «Что делать! Неприлично, но она отвечала на поцелуй!»
Чувственное, как сейчас бы сказали, сексуальное влечение к Лизе в чистом, обнаженном виде испугало Александра, скрывавшего его до сих пор от себя под покровом выдуманных и вычитанных из романов небывалых чувств; отказавшись от них, он остался с голой эротикой, не облагороженной духовным началом. Здесь герой потерпел окончательный крах своих идеалов. Именно после истории с Лизой Адуев, разочарованный, потерявший вкус к жизни, решает покинуть Петербург, не осуществив своих возвышенных надежд и мечтаний.
Проведя полтора года в деревне, он возвращается к жизни, изменив свой взгляд на мир. Действительность осталась та же, люди те же, но он примирился с ними. Он открыл в мире и людях то, что до сих пор скрывалось от него, он убедился, что не мир плох, а его взгляды, которые теперь кажутся ему смешными. Свой гнев «на мир и людей» герой называет комическим и сравнивает его с гневом «моськи на слона».
То понимание жизни, к которому Александр приходит в деревне, обладает особым статусом и свидетельствует о духовной зрелости героя. Он готов сказать: «как хороша жизнь!», но уже не так, как в юности, не думая о неизбежных страданиях и смерти, а с полным сознанием всего, что несет жизнь.
«Затем и не страшна и смерть: она представляется не пугалом, а прекрасным опытом», — пишет Александр в письме. И здесь Гончаров подходит к границе романа социального реализма как искусства, «объясняющего» судьбу и эволюцию героя средой и временем. По сути дела, проблема смерти выходит за рамки жанра «Обыкновенной истории», потому мысль героя о ней дается как голый результат, за ней не стоит непосредственный опыт и не показан путь, к ней приведший.
Да и просветление героя оказывается бесследно проходящим эпизодом. В эпилоге герой становится обыкновенным преуспевающим господином, который «с достоинством носит свое выпуклое брюшко и орден на шее!».
Белинский считал последнюю метаморфозу, произошедшую с Александром Адуевым, недостаточно убедительной, и для сомнения критика есть основания: как герой, умудренный опытом, достигший гармонии, превращается в человека, упоенного карьерой и фортуной, не ясно, процесс не изображен. Читатель ясно видит, что заставляет героя отказаться от юношеских убеждений: их разбивает жизнь. А что вынуждает человека, которому «не страшна и смерть», удовлетвориться карьерой и богатством? На этот вопрос роман не отвечает, его жанровая природа становится преградой к такому объяснению.
Эстетическая природа героя обусловливает его движение от устаревших понятий к современным. На упрек Лизаветы Александровны, зачем он не остался таким, каким был четыре года назад в деревне, Адуев отвечает: «Я иду наравне с веком: нельзя же отставать!»
Очевидно, Гончаров стремился в романе отразить и исследовать умонастроения эпохи, а чтобы герою обрести высшую духовную гармонию, ему надо пойти дальше века, для чего требуется другой герой, герой-философ, ищущий смысл жизни. Его черед наступит в романах философско-религиозного периода Достоевского и Л. Толстого.
Но на страницах «Обыкновенной истории» уже ставится под сомнение цель разумного человека достичь современных понятий. «Так непременно и надо следовать всему, что выдумает твой век? <...> так все и свято, все и правда?» Этот вопрос-возражение Лизаветы Александровны к мужу расширяет горизонт романа и лишает его смысл однозначности.
Адуев-младший становится «современным» человеком, избавляется от «дикого» языка, смешных, устаревших понятий, но вместе с ними теряет способность к высоким человеческим чувствам и стремлениям. Племянник полностью принимает правду дяди, но дядя вдруг открывает, что есть в жизни нечто дороже чина тайного советника, и близок к тому, чтобы признать частично правоту племянника.
Роман строится на столкновении двух разных взглядов на жизнь, каждый их которых в какой-то степени справедлив, а в какой- то ошибочен. Гончаров видит истину в синтезе правды одного и другого. Взять лучшее из прошлого опыта и дополнить его современными понятиями — таков вывод романа, таков метод постижения Гончаровым истины, которому он верен во всех своих трех романах. Везде у Гончарова мы видим противопоставление «нового» и «старого», «современного» и «прошлого», и всюду писатель открывает неполноту и того и другого. Александр и Петр Иваныч, Обломов и Штольц, бабушка и Райский представляют собой тезис и антитезис, требующие синтеза.
Гончаров был убежденным противником революционной идеологии, призывающей к полному разрушению старого мира и построению на его обломках совершенно нового порядка. Писатель ясно видел необходимость обновления жизни и сохранения ценностей и лучших традиций прошлого — не разрыв, а преемственность, не разрушение, а постепенный и непрерывный рост.
«Обломов» (1958). Роман Гончарова «Обломов», по единодушному мнению, остается лучшим из всего написанного писателем; переведенный на десятки языков, он принес автору мировую известность. Очевидно, роман обязан своей славой заглавному герою. Обломов в большей, чем все остальные герои Гончарова, степени типичен и одновременно резко индивидуален. Ни Александр Адуев, ни его дядя Петр Иваныч, ни Райский, не говоря уже о Штольце и Тушине, не могут сравниться с Обломовым по яркой пластичности, по тому, что называется «жизненностью образа». Все же на всех них лежит некоторая печать схематизма, от которой совершенно свободен образ Обломова.
Как и во всех романах Гончарова, в «Обломове» противостояние «нового» и «старого» составляет важнейший структурный и содержательный принцип; оно не только разделяет героев, но и проходит через душу главного персонажа, внося в его жизнь трагизм. Конфликт в романе представлен не столько в виде споров героев, сколько в противостоянии двух форм бытия, к которым приобщен главный герой. Объясняюще-поучительный пафос присутствует в романе, в нескольких местах в откровенной форме: автор прямо указывает на причину судьбы и характера героя — она в «обломовщине», в среде, в которой родился и вырос Обломов.
Верен в романе Гончаров и идее двойственного освещения двух форм бытия, не отдавая безусловного предпочтения ни одной из них.
Но вопреки данной в романе объективной картине действительности, с момента его появления и до сих пор интерпретаторы одну из противостоящих сторон представляют только в светлых тонах, другую — только в темных. Для одних «обломовщина» — беда, погубившая героя, для других — поэзия и гармония. Родоначальниками двух версий-архетипов были Н.А. Добролюбов и А.В. Дружинин. Первый увидел в романе сильнейшую критику старого, уходящего уклада жизни и сделал из своей статьи «Что такое обломовщина?», по авторитетному свидетельству В.И. Ленина, чуть ли ни революционную прокламацию. Второй прочитал роман иначе и нашел в нем высокую и чистую поэзию. По мнению Дружинина, обломовщина вовсе не сводится к апатии и лени, и в ней нерасторжимо слиты поэзия и критика, но свою статью он целиком посвятил раскрытию обаяния образа Обломова.
Добролюбов стремился к выявлению актуального для момента истории России смысла романа, а Дружинин искал в нем поэзию, которая будет близка и понятна всем людям, и не только русским, в разные эпохи. И каждый в своем деле преуспел и добился успеха, что нам, их потомкам, открывает сложность жизни и восприятия художественного произведения.
Дружинин оказался пророком, предсказав мировой успех «Обломову». «Когда роман <...> будет переведен на иностранные языки, успех его покажет, до какой степени общи и всемирны типы, его наполняющие»21. Так и произошло: образ Обломова явно вырос из своей конкретной исторической формы русского барина и приобрел общечеловеческий смысл и значение.
Марчелло Мастрояни признавался, что Обломов — его любимый герой. Что нашел близкого, созвучного своей душе всемирно прославленный итальянский актер ХХ века в русском помещике, пролежавшем всю жизнь на диване, ничего не сделавшем не только для человечества или для России, но даже для себя самого? Разумеется, Мастрояни не нуждался в поучении: бездеятельность — гибельна, труд — благотворен, его не надо было предупреждать об опасности лени и апатии. Очевидно, актер испытал на себе особое воздействие обаяния образа Обломова. Раскрыть его тайну вряд ли возможно, но указать на те черты характера героя, что вызывают симпатию и любовь многих людей, живущих и живших в разных странах, нужно.
«Это хрустальная, прозрачная душа; таких людей мало: они редки: это перл в толпе!» — говорит Штольц, и его слова одобряются автором. Обломов — чистая душа, он не способен на обман, хитрость, расчет, на то, что, кажется, составляет обязательную сторону нашей повседневной жизни. Да, Обломов ничего не делает, он не принес никакой пользы, и все же прав Дружинин: «Нехорошо той земле, где нет добрых и неспособных на зло чудаков вроде Обломова!»22.
21 Дружинин А.В. «Обломов», роман И.А. Гончарова // Русская критика эпохи Чернышевского и Добролюбова. — М., 1989. — С. 233.
22 Там же.
Он позволяет нам увидеть предрассудки нашего времени, в силу которых мы склонны считать практицизм, умение приспосабливаться за высшие достоинства. Он открывает, что нередко в погоне за успехом мы теряем непосредственность и способность радоваться жизни, что делает тщетной достигнутую цель. Обломов и живет с нами, потому что нужен нам.
В письме к Л. Толстому от 4 декабря 1858 года, накануне публикации романа, Гончаров просил адресата: «Не читайте первой части “Обломова”, а если удосужитесь, то почитайте вторую часть и третью23: они писаны после, а та в 1849 году и не годится»24.
23 Первоначально автор делил «Обломова» на три части.
24 Гончаров И.А. Указ. изд. — Т. 8. — С. 303.
Чем вызвана столь странная просьба: читать роман со второй части? Видимо, Гончаров был недоволен первой из-за отсутствия в ней движения, развития действия. По существу ее можно признать непомерно разросшейся экспозицией, нарушающей стройность всего здания.
Собственно роман начинается со второй части, когда Штольц знакомит Обломова с Ольгой Ильинской. Вторая и третья часть посвящены истории их любовных отношений, заканчивающихся трагическим разрывом. По традиционным представлениям этим мог и завершиться «Обломов». Но у Гончарова в романе два «романа»! В четвертой части рассказывается о другой любви героя, уже на обломовский лад. И, может быть, правы те исследователи, которые считают ее наиболее художественно совершенной и оригинальной. Все же любовь, подобную той, что выпала на долю Ольги Ильинской и Обломова, мы найдем и в романах других авторов, но любовь Обломова и Пшеницыной совершенно уникальна и потому так высоко ценится знатоками литературы.
Эти две любви главного героя контрастны и служат в романе, может быть, основным средством выражения художественной мысли автора. Суть их противопоставления не лежит, однако, на поверхности и открывается при внимательном и вдумчивом чтении.
Оно начинается уже с имени и фамилии героинь. Ольга Ильинская — благозвучная, какая-то романтическая фамилия, имя опоэтизировано Пушкиным в «Евгении Онегине». Агафья Пшеницына — прозаическая, приземленная фамилия, а имя в русской литературе годится для кухарки, свахи (Агафья Тихоновна у Гоголя), но не для предмета нежных чувств. Здесь уже открывается совершенно разный характер чувств, испытываемых Обломовым к Ольге и Агафье Пшеницыной.
Любовь Обломова к Ольге и Ольги к Обломову — чувства одного порядка. Их соединяет чистое и свободное влечение сердец. Ольга — современная женщина, хотя не стрижется коротко, не курит, не устраивает мастерскую, как Вера Павловна из романа «Что делать?». Но она сама выбирает себе жениха, ее не выдают, а она выходит замуж, в чем и состоит, с точки зрения Гончарова, главная черта современной женщины. Она живет и поступает по-новому, но она верна традиции и не допускает даже мысли о любви вне брака. Свобода выбора с обеих сторон предопределяет духовное единство героев, связанных одним чувством, в котором для каждого из них — вся жизнь. Здесь уместно будет напомнить, что в Обломовке боялись любовной страсти, всячески избегали, в сущности, не знали ее и уж конечно не могли сделать любовь главным содержанием жизни.
Недаром Обломов отказывается ехать в гости к Ольге и Штольцу. «Боюсь зависти: ваше счастье будет для меня зеркалом, где я все буду видеть свою горькую и убитую жизнь; а ведь уже я жить иначе не стану, не могу».
Для героя, узнавшего на опыте истинную любовь, жизнь без нее — «горькая и убитая». Настоящая любовь дает такое великое счастье, что перед ней любовь на обломовский лад предстает уже не как полноценная жизнь, а как умирание. Да, строго говоря, чувства Обломова к Агафье Матвеевне и нельзя назвать любовью, и только за неимением другого слова их так именуют. «Он (Обломов. — В.Л.) сближался с Агафьей Матвеевной — как будто подвигался к огню, от которого становилось все теплее и теплее, но которого любить нельзя».
Но, безусловно, совсем другое дело — любовь Пшеницыной к Обломову. Здесь мы прикасаемся к необыкновенно тонкому предмету, о котором трудно говорить и еще труднее анализировать. Речь идет об удивительной красоте чувства героини. О нем надо прочитать и оценить его по достоинству: «Она поняла, что проиграла и просияла ее жизнь, что Бог вложил в ее жизнь душу и вынул опять; что засветилось в ней солнце и померкло навсегда... Навсегда, правда; но зато навсегда осмыслилась и жизнь ее: теперь уже она знала, зачем она жила и что жила не напрасно».
Если рассматривать чувство Агафьи Матвеевны в свете глобального в романе противопоставления, как ни парадоксально это звучит, все же любовь героини надо отнести к явлениям современной жизни. Та среда, к которой принадлежала Агафья Матвеевна, не знала таких чувств. Если бы она попыталась рассказать о них, «никто и не понял бы ее вокруг».
Ее любовь озарила последние годы жизни Обломова, которые изображаются автором как умирание. Мотив смерти возникает в конце третьей части и пронизывает всю четвертую, завершая ее.
Скрепой, соединяющей обе части, становится снег как знак умирания природы и символ умирания героя.
Вернувшись с последнего прощального свидания, после которого он больше никогда не увидится с Ольгой, и проведя всю ночь в кресле, он утром смотрит в окно. «Снег, снег, снег! — твердит он бессмысленно, глядя на снег, густым слоем покрывший забор, плетень и гряды на огороде. — Все засыпал! — шепнул потом отчаянно, лег в постель и заснул свинцовым, безотрадным сном».
Заключительная часть романа начинается с момента, наступившего ровно через год. Снова зима и снова Обломов смотрит в окно на снег и видит, «как все умерло и окуталось в саван». Эта как бы год длящаяся зима — уже не время года, а период в жизни героя, период не просто угасания, мотив которого «есть господствующий в романе»25, но уже умирания.
25 Гончаров И.А. Указ. изд. — Т. 8. — С. 473.
Очевидно, сюжет романа, состоящий в движении, в наибольшей степени выражает ход мысли автора. В «Обломове» развитие сводится к угасанию, которое просто и естественно переходит в мотив смерти, явно звучащий в последней части романа. Обломов «тихо и постепенно укладывался в простой и широкий гроб остального своего существования, сделанный собственными руками, как старцы пустынные, которые, отворотясь от жизни, копают себе могилу».
И это несмотря на то, что в жизни героя происходят такие важные и значительные события, как женитьба и рождение сына. Но писатель их преподносит так, что они теряют свойства события. Он не рисует их, не рассказывает о них, а попросту по ходу повествования выясняется, что Агафья Матвеевна — жена Обломова, а его сыну Андрею уже три года.
Представим на минуту, что Гончаров подробно рассказывает о свадьбе героя, об ожидании рождения ребенка, о радости, которую оно вызывает. Мотив умирания был бы заглушен, и вышел бы роман совсем о другом.
Кажется, кончина ни одного другого героя русской литературы не вызывает у читателя столь сильного чувства пронзительной жалости, как смерть Обломова. Думается, что причина этого в особом трагизме жизни героя, порожденном внутренней дисгармонией, столкновением в его душе старых, идиллических начал и требований новой жизни.
Ведь смерть в Обломовке не воспринималась так трагически. Уход из жизни матери, отца героя не могли бы произвести на окружающих и читателя столь тягостного впечатления, поскольку смерть 25 была «обесстрашена» мировоззрением обломовцев, воспринимавших ее в вечном, неизменном круговороте вещей.
Не то печалит читателя, что Обломов умер, а то, что он, по слову Штольца: «Погиб, пропал ни за что». И дело здесь не в полноте и полезности жизни. Разве отец, мать героя пропали? Только Обломов «пропал», потому он и вызывает такое щемящее чувство жалости: он умирает не как обломовец, а как ребенок, совершенно беззащитный перед смертью.
В конце романа, в самых последних его строках, имеющих, как известно, особый вес и значение, прямо выражается объясняющий пафос «Обломова». Автор указывает на причину трагической судьбы героя. «Причина... какая причина! Обломовщина».
Роман и написан с целью найти и раскрыть причину неудачной жизни героя, которая, в согласии с принципами социального реализма, кроется в патриархальной среде, породившей характер героя, вынужденного жить, однако, в современном мире.
Каждая форма жизни, со своими достоинствами и недостатками, по-своему законченна и удовлетворяет своих приверженцев. И когда мы признаем превосходство «новой» жизни, то возникает вопрос: для кого она лучше? Для обломовцев? Нет. Для «новых» людей. Но также и старая жизнь устраивает обитателей Обломовки. Так что превосходство одной формы жизни над другой условно. Но в то же время безусловно то, что всякий возврат назад смерти подобен, чему учит судьба главного героя.
Да, Обломов не только объект, но и субъект критики, и его выпады против современной жизни справедливы, в частности, его упрек современному человеку в раздробленности, отсутствии цельности. Но правомерен ли отсюда вывод о том, что его образ жизни чуть ли не совершенен и что сам он — мудрец, познавший тайну жизни?
Такую мысль хочет внушить (именно так — внушить, а не убедить) своему читателю автор нашумевшей в 1970-е годы книги о Гончарове, Ю. Лощиц, для чего прибегает к «специальным» приемам. Он не говорит прямо: Обломов философ, а только утверждает, без всякого риска быть опровергнутым, что «его понятия об идеале существования вызывают целую гамму ассоциаций»26 с учениями мыслителей Древней Греции. Ассоциативно могут быть связаны самые разные предметы, фактически любые, и даже не имеющие принципиальных общих свойств и черт.
26 Лощиц Ю. Гончаров. — М.: Молодая гвардия, 1977. — С. 188.
Так, к примеру, киников, которых Ю. Лощицу напоминает Обломов, отделяет от него целая пропасть. Приверженцы этой школы стремились всячески ограничить свои потребности, быть «нагими и одинокими», чтобы достигнуть духовной свободы. Их идеалом было полное бесстрашие перед любыми ударами судьбы. Они презирали комфорт, а Обломов не мог жить без халата и мягкой постели, пирога с цыплятами и хорошего кофе.
Истинный мудрец спокоен, потому что ничего не боится: ни болезней, ни смерти. Мудрец, дрожащий от страха перед неизбежным концом, — нонсенс. Обломов боялся всего, любых неприятностей и уж, конечно, смерти. Его спокойствие мнимое, потому что обеспечено не внутренней, духовной работой, а физическим трудом его рабов — крепостных крестьян.
Уж если всерьез сравнивать Обломова с мудрецами древности, то его надо признать духовным невеждой, антифилософом. Очевидно, Ю. Лощица мало интересовали идеи и намерения автора «Обломова», он не ставил себе целью понимание и истолкование романа, ему нужно было проповедовать и внушать читателю свои идеи, независимо от того, насколько они согласуются с романом Гончарова.
И поскольку он свои взгляды выдает за взгляды писателя, чтобы освятить их его авторитетом, он вынужден искажать, коверкать, а порой выворачивать их наизнанку. Штольц, по его мнению, выступает чуть ли ни в роли нечистой силы, искушающей праведника Обломова. Концепция Ю. Лощица была воплощена в известном фильме Н. Михалкова. Она и сейчас пользуется популярностью: в одном из учебников для средней школы Штольца трактуют по Ю. Лощицу.
Подобные критические опыты поучительны, они предостерегают нас от слепого доверия к работам о художественной литературе, с каким бы блеском они ни были написаны. Любая критика должна проверяться текстом произведения: образованный человек не должен позволять никому манипулировать своим сознанием, или, попросту говоря, водить себя за нос.
«Обрыв» (1869) — последний роман Гончарова, которым он довременно завершил свой путь писателя-романиста, прожив после его публикации более двадцати лет. Задуман он был еще в конце 40-х годов, одновременно с «Обломовым», а появился на свет только в 1869 году. Гончаров явно, по его собственным словам, «переносил» свое детище, и для родов потребовалась активная помощь повитухи, в роли которой выступил издатель журнала «Вестник Европы» М. М. Стасюлевич, по чьему настоянию писатель докончил рукопись.
«Обрыв» тесно связан и с «Обыкновенной историей», и с «Обломовым» родственностью образов, расстановкой персонажей, идеями. Главный герой романа Райский — это «проснувшийся» Обломов. Роман так же, как и два предшествующих, строится на столкновении «новой» столичной и «старой» провинциальной жизни (глобальные понятия в мире Гончарова). Но провинция и столица предстают в этих романах в различных ипостасях. В «Обыкновенной истории» явлены прекраснодушие, наивность, непрактичность захолустья, в «Обломове» — застой, сон, апатия, в «Обрыве» в образе провинции явно доминируют положительные черты. Хотя всюду Гончаров верен принципу двойного освещения, в «Обрыве» провинция все же торжествует над столицей, а над всеми многочисленными героями возвышаются Вера и бабушка, закоренелые провинциалки. Недаром в последних строках романа Россия названа «другой великой» «бабушкой».
Колоссальная разница между сороковыми годами, когда родился замысел романа, и шестидесятыми, когда он дописывался, отразилась в природе и остроте конфликта. В 60-е годы проводятся великие реформы, приобретает силу и влияние общественное мнение. Если в 40-е годы только брезжит возможность какой-то новой жизни, то в 60-е она становится явью.
Представители «новой жизни» в «Обыкновенной истории» и «Обломове», Петр Иванович и Штольц, — всего лишь практические деятели, их вполне устраивает общий порядок, государственный строй, религия. Совсем иное дело — Райский и особенно Волохов, носители идеи переделки мира. Речь уже идет не о частностях, не о нравах провинциальной и столичной жизни, а о радикальном преобразовании всего социума. Герои «Обрыва» проповедуют не житейскую мудрость, как Петр Иванович и Штольц, а политическую идею, хотя в самом общем и неопределенном виде. Они и в своих романических отношениях с женщинами выступают в новой роли — развивателя-соблазнителя27.
27 Краснощекова Е. И.А. Гончаров. Мир творчества. — СПб.: Пушкинский фонд, 1997. — С. 406.
Любовь в романе становится полем идейного сражения, где сталкиваются старые, традиционные, и новые воззрения и где проверяется их цена и достоинство.
Первоначальное название романа «Художник» — из 40-х годов, а «Обрыв» — уже из 60-х, оно органично встает в ряд с «Некуда», «Зараженным семейством», «Бесами», «Панурговым стадом», «Взбаламученным морем» — антинигилистическими произведениями, авторы которых намеревались ответить, разоблачить, ниспровергнуть, дать отпор «нигилизму», выявленному Тургеневым в «Отцах и детях» и защищаемому Чернышевским в «Что делать?». Их названия хорошо передают общую тревогу и опасения русских писателей за судьбу России и отношение к революционным идеям. С идеями нигилизма идти некуда, страну ожидает обрыв.
Самые авторитетные русские писатели — Л. Толстой, Достоевский, Гончаров, Лесков — были единодушны в своем неприятии революционных идей, пропагандируемых Чернышевским, Добролюбовым, Некрасовым. Но русское общество в целом пошло за последними и, по существу, осталось глухо к предупреждениям своих писателей, видевших темную, преступную сущность насильственного преобразования мира.
Пожалуй, вряд ли сложившуюся ситуацию можно объяснить простым непониманием русского общества. В революционных идеях была своя правда, и их привлекательность сначала для Европы, а потом для всего мира можно смело сравнить с последствиями «мировых причин, как вот, например, в географии поднятия дна Балтийского моря»28.
Изменение художественных намерений автора в процессе работы, долгое вынашивание романа сделали его «громоздким», соединившим три тематические линии: повествование о художнике, давшее первоначальное название роману; «эпос любви» и история отношений Веры и Волохова. Разумеется, это деление условно, поскольку все три линии взаимосвязаны, но в тоже время они четко выделяются в романе.
Райский — связующая весь роман фигура. Он — художник- дилетант, ищущий свое место в жизни, пробующий заниматься то живописью, то скульптурой, и, наконец, он задумывает и пытается написать роман. Некоторые исследователи даже находят в «Обрыве» «роман в романе», с чем трудно согласиться. Роман Райский не написал, остался любителем, не умеющим упорно трудиться; таким он был задуман и воплощен автором. «Райский — натура артистическая; он восприимчив, впечатлителен, с сильными задатками дарований, но он все-таки сын Обломова»29.
28 РозановВ.В. Когда начальство ушло. — СПб., 1910. — С. 342.
29 Гончаров И.А. Указ. изд. — Т. 8. — С. 83.
Но помимо задачи создания образа дилетанта, типичного для русского общества 40-х годов, в котором, по мысли Гончарова, отразились черты многих известных русских деятелей, его как художника интересовало многообразие проявлений любовной страсти.
«Обрыв» состоит из ряда любовных историй: Райский — Наташа, Беловодова, Марфинька, Вера; Волохов — Вера; Козлов — и его жена; Тушин — Вера. «Таким образом, на первом плане в романе являются неизбежные отношения полов между собою — и в своем простом, естественном виде, как у Марфиньки с Викентьевым, и в извращенном виде, в образе несчастных или безобразных страстей, этих болезней, поражающих тело и душу разом»30.
Через сопоставления любовных отношений героев «Обрыва» Гончаров стремился выразить свою философию любви31. Но все же главное и особое место среди этих «параллелей страстей» занимает «роман» Веры и Волохова. Он отличается, во-первых, объемом, что немаловажно, а во-вторых, ярко выраженной динамикой. А как хорошо известно, мысль — это движение, потому развитие, ход событий, в наибольшей степени отвечая главному ее свойству, становится самым сильным средством выражения художественной мысли романа.
30 Там же. — С. 210.
31 См.: Недзвецкий В.А. Роман Гончарова. — М., 1996.
Потому справедливо будет считать, что в «Обрыве», как и в «Обломове», собственно роман начинается со второй части, когда Райский приезжает в провинцию, в свое родовое поместье. Оценивая свою жизнь, описанную Гончаровым в первой части книги, как возможный материал для будущего романа, герой размышляет: «Где же тут роман? <...> нет его. Из всего этого материала может выйти разве пролог к роману! А самый роман — впереди или вовсе не будет его!»
Роман оказался «впереди»; неожиданно для себя и вопреки своему сомнению Райский нашел в провинции «живых людей с огнем, движением, страстью!» «Движение» — вот что искал и не находил Райский. «Движением» проникнуты отношения Веры и Волохова, и они-то образуют стержень романа, а все остальное — эпизоды; Райский так и называет историю своей любви с Наташей: «эпизод с Наташей».
В основе же движения лежит идейный, мировоззренческий конфликт, по терминологии Гончарова, столкновение «новой» и «старой» жизни. Причем главные мужские фигуры романа, Райский и Волохов, в своих отношениях к любимым женщинам выступают в одной и той же характерной роли — глашатаев прогресса. Они ищут путь к сердцу женщины через ее развитие и обращение в новую веру.
Эта любовная ситуация описана в литературе социального реализма многократно. Первооткрывателем ее был, несомненно, Тургенев, изобразивший ее в «Рудине». В разных вариантах она встречается и в «Отцах и детях», и в «Что делать?». Полемически настроенный к идеям социального реализма, Достоевский пародировал и зло высмеял ее в «Записках из подполья».
Разумеется, ситуация, когда молодой, полный сил мужчина развивает красивую девушку якобы для ее же или даже для общей пользы, выглядит несколько двусмысленной. Это чувствует и Райский, пытаясь убедить себя в бескорыстии своего отношения к Софье Беловодовой: «...ведь я не для себя хлопотал, а для нее же... для развития... “для общества”».
Развивать и, значит, способствовать прогрессу, приходу новой жизни — для нас это понятие привычно и не выделяется из повседневного словаря, но в 40-е годы XIX века оно имело особый статус и сияло ореолом новизны. Беловодова в ответ на попытки Райского «спасти» ее не без иронии спрашивает: «...отчего я гибну? Оттого, что не понимаю новой жизни... не поддаюсь... как вы это называете... развитие? Это ваше любимое слово».
Развитие — главное дело Райского и Волохова, поскольку они незыблемо верят в прогресс. По мнению Райского: «Мир идет к счастью, к успеху, к совершенству». В значительной части романа повествуется о том, как Райский пытается развивать и спасать поочередно Наташу, Софью, Марфиньку, Веру. Самую сердцевину романа составляют идейные столкновения и споры, когда «разви- ватели», Райский и Волохов, встречают отпор со стороны Веры и бабушки. Здесь четко обозначен конфликт «новой» и «старой» жизни.
Волохов склоняет Веру к любви «на срок». Гончарову удалось изобразить их спор исполненным неподдельного драматизма. Противники предстали достойными друг друга. Писатель нисколько не ослабляет аргументацию Волохова, хотя все его симпатии на стороне Веры. Он добросовестно излагает убеждения каждого со всей серьезностью и ответственностью.
Волохов предлагает Вере свободную любовь, считая свою позицию честной и искренней — пока мы любим друг друга, мы вместе, как только кто-нибудь охладеет, что неизбежно, мы расстаемся. Он не может пообещать любви навсегда, поскольку такой любви не бывает, а обманывать, кривить душой он не хочет.
Для Веры любовь, соединяющая ее с любимым навсегда, возможна только в браке, освященном церковью и благословленном бабушкой. Волохов прибегает к главному для современного человека доводу: он хочет убедить Веру, что ее взгляды устарели. «Все это годилось прежде, а теперь потекла другая жизнь, где не авторитеты, не заученные понятия, а правда пробивается наружу...»
Но Вера не слепо следует традиции, она ведь не совсем обыкновенная девушка: она много думала и читала и знакома с идеями современных мыслителей, от Прудона до Фейербаха. Она — современный, развитый человек. Но из всего своего опыта она вынесла продуманное твердое убеждение, что может быть счастлива, только сохранив верность традиции и религии.
В ответ на призыв Волохова к свободной любви («Любовь — счастье, данное человеку природой...»), Вера выдвигает свой довод, произносит ключевое слово, о котором ее оппонент не хочет слышать. Слово это — долг. «Счастье это ведет за собой долг». По сути дела, Вера более глубоко понимает свободу, чем Волохов.
Свобода без долга, без ответственности, как хорошо известно, обращается в рабство, в зависимость человека от собственных уже неконтролируемых желаний и влечений. Гончаров и его любимые героини признают требования новой жизни, и прежде всего свободу. Бабушка, главный оплот старой жизни, уважает свободу своих воспитанниц. Если Марфинька не смеет выйти из-под ее опеки, без ее позволения не может даже мечтать о женихе, то ведь это потому, что она сама хочет так жить.
И в споре с Райским бабушка разбивает его на поле свободы. Она, когда Райский пытается «просвещать» Марфиньку, предупреждает его: «Она не будет счастлива навязываемым тобою счастьем и, стало быть, будешь деспотом ты, а не я».
«Рыцарь свободы» легко и незаметно для себя может превратиться в деспота, как было замечено Достоевским, который убедительно обвинял сторонников революционных идей в измене, в глубоком потаенном неуважении к свободе.
В «Обрыве» немало места занимают споры героев, где выходит наружу и предстает в открытой, откровенной форме глубинный конфликт старой и новой жизни. В романе присутствует также своеобразная философия спора.
Райский вступает в спор с бабушкой, не сомневаясь в своей скорой и полной победе; за его уверенностью стоит неколебимое убеждение современного человека в превосходстве всего нового над старым. Но происходит нечто неожиданное для сторонника прогресса: одержать верх над своим противником ему не удается.
В «Обыкновенной истории» дядя легко разбивает доводы племянника. В «Обрыве» дело обстоит сложнее. Бабушкина мудрость, предстающая в мифологизированном облике веры в судьбу, оказывается в некоторых отношениях превосходящей веру современного человека в прогресс, несмотря на свою архаическую форму. Бабушка вопреки модной прогрессистской теории среды, снимающей с человека ответственность за его жизнь, убеждена: «Уж если кто несчастен, погибает, свихнулся, впал в нищету, в крайность, как-нибудь обижен, опорочен и поправиться не может, значит — сам виноват».
Взгляды героини «Обрыва» спорят с теорией среды, и следует признать, что ее «теория» более благотворна для отдельной личности, поскольку побуждает ее к активности. И уж, во всяком случае, она имеет не меньшее право на существование, чем противоположная, полагающая, что во всех бедах человека виноваты обстоятельства, но только не он сам. Бабушкина «судьба» наказывает человека за самонадеянность, любит и поощряет осторожность, но карает и за трусость, она проказница: «Пропадет вещь: весь дом перероешь, а она у тебя под носом — вот что!»
Внешне такая вера выглядит как предрассудок и суеверие. Райскому она кажется лишенной всякого разумного начала. Но ее сторонница убедительно разъясняет практический смысл своей теории, находя его даже в мелких проделках судьбы («ищешь гривенник, попадают все двугривенные»). Она объясняет Райскому, для какой цели судьба как будто смеется над человеком: «Судьба учит его терпению, делает ему характер, чтоб поворачивался живо, оглядывался на все зорким глазом, не лежал на боку и делал, что каждому определил Господь...»
Научная теория не имеет другой цели, кроме разъяснения явлений, житейская теория должна воспитывать человека, потому она оценивается по совершенно иному критерию, чем научное знание.
В споре с бабушкой Райский делает замечательное открытие: человека трудно или почти невозможно убедить в ошибочности его воззрений на жизнь, так как «жизнь-то эластична». «...Во что хочешь, веруй: в божество, в математику или философию, жизнь поддается всему».
Жизнь до поры до времени подтверждает человеку справедливость разных его точек зрения, и потому теоретические доводы его не переубеждают.
Но как будто вопреки этому положению, Гончаров в романе отдает предпочтение одним жизненным принципам и идеям перед другими. Основанием оценки мировоззрения для писателя служит нравственный облик человека, который его придерживается. Логически, может быть, взгляды Райского выглядят более убедительными, но все же он сам признает нравственное превосходство над собой бабушки. «Я бьюсь, — размышляет он (Райский. — В.Л.), — чтобы быть гуманным и добрым: бабушка не подумала об этом никогда, а гуманна и добра. Я недоверчив, холоден к людям и горяч только к созданиям своей фантазии, бабушка горяча к ближнему и верит во все».
Но как мы уже не раз замечали, Гончаров отдает должное обеим сторонам и не ставит под сомнение понятия прогресса и гуманизма, проповедуемые Райским, он их только поправляет и уточняет. Авторская мысль в «Обрыве» диалектична и богата оттенками, игнорируя которые, мы обедним и исказим ее.