Пушкин стал первым в русской литературе понимать человека и общество исторически. Следующее поколение писателей, пришедшее в литературу или начавшее в ней самостоятельный путь примерно в середине 40-х годов, не только пошло вслед за ним, развило и углубило открытые им принципы, но и решило поставленную им задачу.
Реализм со всеми его основными свойствами: историзмом, детерминизмом героя эпохой и средой, объясняющим пафосом и серьезным изображением повседневности — становится господствующим не только в литературе, но и в жизни. Начиная со второй половины 40-х годов с появлением произведений Герцена, «Обыкновенной истории» Гончарова, «Записок охотника» Тургенева в русской литературе утверждаются идеи социального реализма, приобретающие массовую популярность.
Граница между синкретическим и социальным периодом проходит четко и определенно.
Чем закончился синкретический период в самом начале 40-х годов? «Героем нашего времени» и «Мертвыми душами», авторы которых за их необыкновенный силы отрицательный пафос были названы Достоевским «двумя демонами нашей литературы».
Незаурядные личности — страдающие эгоисты, заурядные — бесчувственные эгоисты, «мертвые» души. Таким увидело себя русское общество в зеркале литературы.
Нам сейчас трудно представить тот эффект, то сильнейшее впечатление, которое произвели сочинения наших классиков на русское общественное сознание. Конечно, их толковали различно, что порождало ожесточенные споры, но в одном все общественные группировки и партии были единодушны: все видели в них отражение русской действительности.
Молодой Герцен писал в дневнике, что в «Мертвых душах» отразилась «отвратительная действительность». Вот она какая, Россия, и никто не сомневался, что Гоголь открыл русскому читателю его страну. По литературе судили о реальной жизни отечества, о его будущем. Другого отношения к литературе, в сущности, не было, как и другого источника знания о стране.
Общество сознает, понимает себя через литературу, особенно русское и особенно в эпоху Пушкина, Грибоедова, Лермонтова, Гоголя. Оно жило, исходя из идей своих великих писателей.
У современного молодого поколения просто нет опыта чтения таких книг. Сейчас все читают «Гарри Поттера», «Код да Винчи», детективы, из которых ничего не узнаешь о своей стране, да нет в них и стремления что-либо познавать. Нам необходимо усилие воображения, чтобы осознать ту роль, которую играл русский писатель в жизни общества в 40-е и последующие годы.
Достоевский, вспоминая историю публикаций «Бедных людей», рассказывал, как, отдав рукопись Некрасову, он «пошел куда-то далеко к одному из прежних приятелей» и они «всю ночь проговорили с ним о “Мертвых душах” и читали их, в который раз не помню. Тогда это бывало между молодежью: сойдутся двое или трое: “а не почитать ли нам, господа, Гоголя”»1.
Мы уже говорили выше, каким увидело себя русское общество в зеркале, поставленном перед ним его пророками, — обществом без идеалов, идей, общих целей, где лучшие не находят себе места. Но общество не может жить одним отрицанием, ему необходимы общие, объединяющие начала, идеи. В середине 40-х годов, после периода безысходности и разочарования, в русском обществе явилась вера необыкновенной мощи, захватившая сначала немногих, а в конце концов — миллионы, что сделало ее, согласно известному выражению, материальной силой, преобразившей мир. Это вера в прогресс, и наибольшей популярностью и авторитетом пользовались крайние ее формы: идеи революции и социализма.
Писатели синкретического периода не придавали такого значения прогрессу, какое он приобрел у Герцена, Тургенева, Гончарова, Островского, Чернышевского.
Для писателей социального периода прогресс стал главным предметом размышления и верой, придающей смысл и творчеству, и жизни.
Справедливое замечание Бунина: «Герцена спасла вера в социализм, в идеал»2 — можно отнести, несколько изменив, ко всем русским писателям социального периода. Их спасла вера в прогресс, в идеал. А писатели философско-религиозного реализма — Достоевский и Л. Толстой — выстраивали свое мировоззрение в полемике с идеей прогресса, с теорией среды, и понять их можно, только принимая во внимание то, что они активно не разделяли и критиковали. У них была другая вера — в Бога. Пришедшие им на смену Чехов и затем Бунин не имели прочной веры своих предшественников ни в социальный прогресс, ни в Бога. Веру, спасавшую их, определить так же конкретно, как у Л. Толстого или Чернышевского, невозможно. Их интерес был сосредоточен на экзистенции, то есть на существовании человека с его вечными заботами, любовью, старостью, смертью, болезнями.
1 Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 30 т. — Л., 1983. — Т. 25. — С. 29.
2 Цит. по: Бабареко И.А. Бунин. Материалы для биографии. — М., 1983. — С. 53.
Социальный реализм — мировоззрение эпохи социальных революций и глобальных исторических изменений. Крайне показательно, что первый русский теоретик реализма — Белинский — стал первым пропагандистом идей революции в русском обществе.
Идея прогресса не просто одна из многих в XIX веке, а массовая идеология, во многом претендовавшая на статус религии, поскольку давала свои ответы на вопросы, всегда бывшие в компетенции последней. Прежде всего она пересмотрела традиционное христианское понимание добра и зла.
В восьмой статье о Пушкине Белинский наряду с обоснованием принципов реализма сформулировал простые положения новой религии-идеологии, которая будет господствовать над умами и душами миллионов и потому станет мощной исторической силой, радикально изменившей облик мира. «Мы <...> убеждены, — писал критик, — что человек родится не на зло, а на добро, не на преступления, а на разумно законное наслаждение благами бытия, что его стремления справедливы, инстинкты благородны. Зло скрывается не в человеке, но в обществе»3.
3 Белинский В Г. Собр. соч.: В 3 т. — М., 1948. — Т. 3. — С. 529, 530.
Итак, цель жизни человека — наслаждение, он безгрешен, абсолютно нравственно чист, и даже инстинкты его благородны — все эти положения носят очевидно антихристианский характер. Единственный источник зла — неразумно устроенное общество, следовательно, решение всех проблем человека на земле заключено в социальном прогрессе, с которым связаны все чаяния и надежды человечества. Прогресс стал Богом и фетишем XIX века.
А так как самыми радикальными сторонниками прогресса, его рыцарями были революционеры, заверявшие человечество, что лишь революция положит конец старому строю и создаст новое общество, где не будет места злу, то именно они стали героями и духовными авторитетами эпохи.
Сейчас в угоду модной консервативной идеологии складывается печальная традиция поношения и дискредитации русских писателей и критиков, провозглашавших идеи социализма и революции. К примеру, Чернышевского стремятся представить малообразованным и неумным человеком. Это неправда, это идеологическая ложь, которой немало сейчас в работах о русской литературе, как и в советское время. На самом деле социалистические идеи привлекали к себе умных, образованных людей, убежденных, что в этих идеях — спасение всего человечества.
Послушаем, может быть, самого авторитетного в этом деле свидетеля — Ф. М. Достоевского: «Все эти тогдашние новые идеи нам в Петербурге ужасно нравились, казались в высшей степени святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими, будущим законом всего без исключения человечества. Мы еще задолго до парижской революции 48 года были охвачены обаятельным влиянием этих идей. Я уже в 46 году был посвящен во всю правду этого грядущего “обновленного мира” и во всю святость будущего коммунистического общества еще Белинским»4.
Святыми и нравственными представлялись идеи революции сначала немногим лучшим людям эпохи, в частности, Достоевскому, а потом все более и более широким кругам общества, а затем и массам. И сила их была как раз в том, что они виделись святой истиной. В этом заключается сложность проблемы — не только просто умные и образованные, но даже гениальные люди свято верили в идею полного обновления мира. И Достоевский признается: влияние этих идей «мы преодолеть не могли», они «захватывали, напротив, наши сердца и умы во имя какого-то великодушия»5.
4 Достоевский Ф. М. Указ. изд. — Т. 21. — С. 130—131.
5 Там же. — С. 240.
Сколько бы сейчас ни проклинали и ни критиковали идею насильственного преобразования общества, все же невозможно отрицать ту правду, которая в ней была: старый порядок был несправедливым и должен был уйти.
В XIX веке впервые в истории человечества возникла теория революции, объявившая себя научной; К. Марксом было создано универсальное мировоззрение, рассматривавшее классовую борьбу как чуть ли ни единственную движущую силу истории. Все духовное, согласно учению, определялось социально-экономическими факторами.
Реализм необходимо увидеть в широком историческом контексте таких явлений, как марксизм, международное рабочее движение, революции XIX и ХХ века, мировые войны, социалистические партии и учения, распространившиеся по всему миру. Все они — приметы прошедшей эпохи, ставившей во главу угла социальность, в том значении, какое ей придавал Белинский, писавший в письме к В.П. Боткину в 1841 году: «Социальность, социальность — или смерть! Вот девиз мой»6.
6 Белинский В.Г. Избранные философские сочинения. — М., 1941. — С. 173.
Принцип «социального» взгляда был универсален. Все объясняли социально: религию, искусство, науку, этику и т.д. Социальность поэтому заменяла многое: в советское время долгое время не было психологии как развивающейся науки, теоретической этики, социологии (!). Она подчиняла себе философию, литературоведение, историю. Теперь в знак свободы от социальности многие литературоведы не хотят говорить о социальных проблемах в романах русских писателей XIX века, чем доказывают свою верность тому же принципу мышления, который главенствовал в эпоху социальности.
Фундаментальные идеи социального реализма в составе советской идеологии дожили до 1991 года, хотя задолго до него постепенно ветшали и теряли свою силу. Писатели социального реализма нашли единство для своих романов в вере в прогресс. Счастье каждого отдельного человека и процветание страны в целом — вот задача, достигаемая путем исторического прогресса, которая становится «средоточием и душой» художественного мира их романов. Прогресс в них является всеобщей мерой, а в романах Гончарова и Тургенева — постоянным предметом разговоров героев.
В период социального реализма, вследствие развития его тенденций, возникло в русской литературе XIX века идеологическое искусство. По причине стойкости уже неоднократно мной упоминаемой привычки, свойственной нашему менталитету, сегодня начисто отказывать в истине тому, что вчера полностью владело нашими умами, у нас не обсуждали природу и своеобразие этого особого, характерного для XIX и ХХ веков духовного феномена.
В эпоху неограниченной власти марксизма неоспоримо считалось, что все носит идеологический характер: религия, философия, наука — и, доходя до крайностей, становящихся абсурдом, понятие идеологии распространялось на естественные и точные науки.
В наше время попытка заниматься идеологией воспринимается как свидетельство дремучего невежества и безнадежной отсталости. Считается, что мы ушли далеко вперед, оставив позади скомпрометировавшее себя марксистское литературоведение, а с ним и окончательно устаревшую категорию идеологии. Но мне представляется, что во многом мы не сдвинулись с места и на самом деле тогда продвинемся вперед, когда разберемся с понятием идеологии.
По проблеме идеологии в мире существует обширная научная литература, у нас, насколько мне известно, нет ни одной работы.
Категория идеологии возникла в XIX веке и является ключевой для постижения эпохи революций и мировых войн (1789—1991). Она получила систематическую разработку и широкое применение в трудах первых в истории человечества теоретиков революции К. Маркса и Ф. Энгельса.
Они называли идеологией взгляды, идеи, мировоззрения, обусловленные экономическими и политическими интересами класса, и по существу к таковой относили всю духовную деятельность человечества. Причем ни сами идеологи, ни тем более массовый носитель идеологии не сознают классовую обусловленность своего мышления, в силу которой они не могут создать объективную, верную картину мира.
Каждый знает из своего повседневного опыта, как в острых, конфликтных ситуациях, затрагивающих интересы людей, позиции четко разделяются не по рациональным доводам, а в соответствии с интересами. Разумеется, это свойство человека, нередко искажающее его мышление, было замечено впервые не Марксом и Энгельсом. Хорошо известно высказывание: «Если бы люди были заинтересованы, они бы опровергли таблицу умножения».
Ясно представлял, как интерес заставляет человека отстаивать ошибочные взгляды, Л. Толстой: «Если теория оправдывает то ложное положение, в котором находится известная часть общества, то, как бы ни была неосновательна теория и даже очевидно ложна, она воспринимается и становится верою этой части общества»7.
Любопытно, что одним из примеров «ложной теории» Толстой приводит учение Маркса. Сам Маркс в слово «идеология» вкладывал уничижительное значение, с его помощью он разоблачал мышление своих противников.
К своим воззрениям ни К. Маркс, ни Энгельс никогда не применяли термин «идеология»8. И вот сейчас мы подходим к самому важному в марксистской теории пункту, который должен был послужить точкой опоры для того, чтобы перевернуть весь мир. Маркс и Энгельс считали себя не идеологами, а учеными, свою теорию объявляли наукой. «В противоположность этим идеологическим формам научное сознание остается на “...почве действительной истории” (Маркс К. и Энгельс Ф. “Немецкая идеология”. Соч. Т. 3. С. 37)»9. Идеология рисует искаженную картину мира, а наука верную, истинную.
7 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 30. — С. 77.
8 Согласно марксизму: «Действительность предстает в идеологии в искаженном, перевернутом виде и идеология оказывается иллюзорным сознанием».
Вот здесь-то и заключается главное заблуждение основателей первой, как они полагали, всеобъемлющей науки о человеке, обществе, истории, науки, по существу превзошедшей все достижения мирового духа и раскрывшей причины появления и суть всех религий, искусства и философии всех времен и народов. «Такие средства познания, как диалектический материализм, необыкновенно напоминают недобросовестные рекламы патентованных снадобий, врачующих сразу все болезни»10.
9 Философский энциклопедический словарь. — М., 1984. — С. 200.
10 Набоков В.В. Дар. — Омск, 1992. — С. 268.
В действительности марксизм — не наука, что уже очевидно по его непомерным претензиям. Марксизм — идеология, но особая, в которой негативные черты, вскрытые ее родоначальниками в общественно-политических воззрениях мыслителей прошлого, усилены беспредельно. По выражению Достоевского — это полунаука. Показав, как социальные интересы определяют и искажают мышление человека, они сделали абсолютным критерием истины... социальные интересы рабочих, пролетариата.
Главное противоречие марксизма состояло в том, что он провозгласил себя наукой, но не признал ее основополагающие принципы, и прежде всего свободу критики. Всякая и любая критика учения объявлялась буржуазной, поскольку, согласно учению, могла быть вызвана только защитой классовых интересов буржуазии. В науке же не существует ни пролетарских, ни буржуазных, ни французских, ни русских, никаких других истин. И, конечно, совершенно не случайно продолжатели дела Маркса дошли до невиданного абсурда, объявив буржуазной, а потому лженаукой генетику и кибернетику, и были близки к тому, чтобы разделаться таким же образом с квантовой механикой и теорией относительности.
Марксизм, настойчиво рекомендовавший себя как науку, на самом деле представлял собой неизвестное ранее образование, которое, пожалуй, правильно было бы назвать тотальной суперидеологией с некоторыми элементами науки. Суперидеология претендовала на высшую и абсолютную мудрость, на превосходство над наукой, философией, религией, искусством, над всем тем, что до сих пор открывало человеку истину и направляло его жизнь. Такая «высота» учения не в последнюю очередь привлекала к себе его сторонников, позволяя им с минимальной затратой сил освоить наивысшие достижения мировой мысли.
Но марксизм потерпел невиданную в истории человечества идейную и материальную социально-историческую катастрофу, масштабы которой, впрочем, соответствуют непомерным претензиям и обещаниям сверхучения. Ответ о причине происшедшего мы найдем у В.И. Ленина. Вождь пролетарской революции, создатель первого в мире социалистического государства говорил: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Следовательно, если оно оказалось далеко не всесильным, оно неверно. Из слов Ленина видно, что он верил в две вещи: во всепобеждающую силу истины и в возможность безошибочной теории, следуя которой человечество придет к совершенному социальному строю всеобщего счастья.
Вопреки требованиям строгой, ответственной мысли он не смог усомниться в такой возможности, его слепая вера в теорию была не его личной ошибкой, но всего передового русского общества.
Ленин не мог принять во внимание доводы «архивредного», по его мнению, Достоевского, предупреждавшего о неразумной, и потому опасной вере в теорию, которая неизбежно приведет человечество совсем не туда, куда обещает. Он разделил свою слепую веру в теорию с Н.Г. Чернышевским, в частности, под влиянием его романа «Что делать?».
Наше отношение к марксизму в прошлом и сейчас красноречиво свидетельствует о нашем неизменном представлении об истине. Она, по нашему убеждению, явлена во всей полноте, надо только решить, где именно она находится. Раньше мы были убеждены, что она у К. Маркса. Все, что человечество создало в духовной области, имело значение только в той степени, в какой подготовило великое учение или несло в себе частицу его мудрости.
Ценность отдельных произведений и литературы в целом определялась по степени приближения к «истине». По сути, разумеется, молчаливо, поскольку все-таки вслух произносить было невозможно, считалось, что писатель ничего нового сказать не может, его дело — иллюстрировать, подтверждать, сообщать то, что уже найдено в учении.
Нечто подобное происходит в литературоведении и сейчас, хотя уже, разумеется, в карикатурном виде. Многие литературоведы решили, что полная и окончательная истина высказана в православии, выше ее ничего нет и быть не может. Человечество в своем духовном развитии остановилось. А поскольку цель всякого научного исследования — истина, то все дело литературоведа — обнаруживать идеи и влияние православия на писателя и устанавливать, какой автор православный, а какой нет, как раньше определяли, какой писатель пролетарский, а какой буржуазный, что означало — передовой, истинный и реакционный, неподлинный.
Стоит, однако, здесь напомнить несколько банальных истин. Большие и особенно великие писатели, которые в первую очередь и достойны изучения, отличаются от всех остальных и потому живут долго или даже вечно именно тем, что сказали человечеству нечто новое. Наука, ориентированная исключительно на поиск того, что было известно до писателя, заведомо лишает себя шанса добраться до Истины. Разумеется, неоспоримо и то, что каждый писатель, и особенно великий, принадлежит традиции и, конечно, испытывает влияние религии своей страны. Но это влияние имеет значение только в том случае, если писатель в своем творчестве открывает нечто, до него не известное.
Если же лучшее, что он может сделать, — это повторить мысли, открытые до него, то значит традиция мертва, как и та литература, которая ее воспроизводит. Если православная традиция животворна, то под ее воздействием подлинный художник скажет новое слово, чем докажет жизненность и своего творения, и духовного наследия прошлого.
Наше так называемое «религиозное» литературоведение, нацеливаясь только на поиск известного, омертвляет и литературу, и религию. А кто ищет, тот всегда найдет. И как раньше обнаруживали какие-то высказывания писателя или его героев, которые можно было с большей или меньшей натяжкой отнести к выражению классовых интересов, так и сейчас все идет в ход для доказательства наличия или отсутствия у писателя православной идеологии. При этом не принималось и не принимается во внимание главное — то, что выражает в целом произведение, которое создавалось, как правило, совсем с иными целями, нежели отстаивание интересов какого-либо класса или утверждение идей православия.
Совершенно очевидно, что не вдохновляла, к примеру, Пушкина защита сословных интересов дворянства, так же как и Гончарова, и Тургенева, и Толстого, и Достоевского. И если Толстой любил русского крестьянина и считал себя его адвокатом, это еще не основание сводить смысл всего его творчества к выражению патриархального мировоззрения и тем самым подтверждать правоту марксизма.
Творчество всех названных русских писателей — неидеологическое, их мышление не подвергалось систематическому искажению из-за корыстных соображений защиты сословных интересов своего класса, хотя, разумеется, полной свободы мысли они не достигали, как не достигает ее никто. Нельзя назвать их мировоззрение идеологией и потому, что оно не носило массового характера и не ставило себе целью создания нового социального порядка путем действия масс.
Но в русской литературе были идеологические писатели, которые сознательно стремились отстаивать экономические и политические интересы низших сословий и призывали их к изменению всего социума путем революции. К ним, безусловно, относились Некрасов и Чернышевский и в какой-то степени Салтыков-Щедрин. Критике и разрушению старого мира они отдавали все свои силы, весь свой талант и всю свою жизнь, и чтобы доказать это, не надо выдергивать, передергивать, натягивать, то есть изощряться в демонстрации того, чего нет. Их цель явлена в их творчестве со всей несомненностью и очевидностью.