(1803-1873)
Тютчев явился в русской литературе, как Афина из тела Зевса, в совершенно законченном виде, уже сложившимся великим поэтом.
Дело в том, что он, окончив Московский университет, в 1822 году отправился на службу при русской дипломатической миссии в Мюнхен и провел за границей более двадцати лет. За это время только изредка его стихи появлялись в русской печати. Правда, в 1836 году Пушкин опубликовал в своем «Современнике» 24 стихотворения Тютчева, что, однако, не изменило ситуации — поэт оставался неизвестен широкой публике. И только в 50-е годы, после появления статьи Некрасова «Второстепенные русские поэты», где в противоречие с названием Тютчев был признан «первостепенным поэтическим талантом», и выхода в свет в 1854 году первого сборника стихов, Тютчев стал знаменит и навсегда вошел в семью великих русских поэтов. Так что теперь стало привычным видеть его имя рядом со славными именами Пушкина и Лермонтова.
В том, что Тютчев утвердился в литературе так поздно, виноваты не только обстоятельства его жизни, но и его отношение к своим стихам. Складывается впечатление, что поэт был если не совсем, то в значительной степени равнодушен к популярности и, кажется, особенно не жаждал увидеть свое имя в печати. Вот уж кого не надо было призывать не «заводить архива» и не дрожать над рукописями.
Но Пастернак не случайно заклинал современников-писателей не заботиться чрезмерно о своем имени и недаром напоминал им о цели творчества. «Шумиха и успех» нередко слишком много стали значить для поэтов в ХХ веке, в ущерб поэзии.
Для Тютчева поэзия была кровным, органичным делом, его стихи рождались из глубокой внутренней потребности, что придало им драгоценные качества подлинности и искренности.
Чтобы правильно отнестись к поэзии Тютчева и не искать в ней того, чего в ней нет и не может быть, следует помнить, что отношение к стихотворству за почти полтора века, прошедшие со дня смерти поэта, сильно изменилось.
Уже Л. Толстой в своем знаменитом трактате «Что такое искусство?» обратил внимание на тенденцию новой поэзии к неясности выражения, к затемнению смысла: «Между новыми поэтами темнота возведена в догмат»89. Если в XIX веке еще могли признать недостатком стихотворения его неясность, то со временем такая критика стала невозможной. Сейчас вряд ли какой-либо критик осмелится обвинять поэта в неясности. Постепенно в общественном сознании укрепилось убеждение, что истинная высокая поэзия должна быть невнятной. Известный русский философ Серебряного века Ф.А. Степун в разговоре с Буниным о поэзии сказал, что ему в Бунине недостает «безумия, невнятицы», причем именно в выражении смысла, поскольку Бунин «о безумии, о невнятице» говорит «внятно, разумно». Получается, что Степуну нужно, чтобы ему говорили «невнятно», темно, непонятно.
Послушаем человека совсем другой культуры и традиции, известного англо-американского поэта и критика Т. Элиота, так отозвавшегося об одном произведении: «Это прелестное стихотворение, хотя я затрудняюсь сказать, что оно значит, да и сам автор, я думаю, едва ли мог бы его объяснить»90. Но если ни автор, ни читатель не могут сказать, что «значит» произведение, откуда может взяться уверенность, что оно вообще что-то «значит».
В одной телепередаче читатель попросил писателя Кира Булычева разъяснить стихотворение Пастернака, на что тот ответил, что интерпретировать Пастернака — кощунство. Думаю, что писатель выразил современное, расхожее представление о поэзии, как бы логично завершающее требование неясности. Действительно, если неясность есть достоинство, то всякое прояснение не только излишне, но прямо противопоказано. Закономерно возникает вопрос: «Поддается ли еще “современное” лирическое стихотворение пониманию вообще?»91 Разумеется, мы не собираемся решать эту проблему. Наша задача гораздо скромнее: обратить внимание на различие между классическое поэзией XIX века и современной лирикой, чтобы читатель не оценивал стихи Тютчева по современной мерке.
89 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 30. С. 92.
90 Элиот Т. Избранное: Стихотворения и поэмы; Убийство в соборе: Драма; Эссе, лекции, выступления. — М., 2002. — С. 255.
91 Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. — М., 1991. — С. 147.
Тютчев — один из лучших представителей классической поэзии, важнейшим отличительным признаком которой надо признать ясность. Его поэзия на словесном уровне прозрачна, не создает никаких трудностей для ее понимания.
Тютчеву повезло: у него были замечательные критики, тонко чувствовавшие поэзию и прекрасно владевшие словом. О нем писали Некрасов, Тургенев, И. Аксаков, Фет, В. Соловьев. Они заложили прочный фундамент постижения его стихов, их точные наблюдения и глубокие мысли сохранили свое значение и до наших времен. «Самое вещество слова у него как бы теряет свою вещественность, которой так именно любят играть и щеголять некоторые поэты. Вещество слова у Тютчева как-то одухотворяется, становится прозрачным. Мыслью и чувством трепещет вся его поэзия»92.
Сказанное, однако, не означает, что стихи Тютчева допускают только какое-то одно толкование или что их постижение не требует от нас никаких усилий. У него мы нередко имеем дело с четко сформулированной мыслью, но чтобы понять ее, нужна работа ума и сердца.
Тютчева тем более необходимо понимать, что он был поэтом- философом. «...Каждое его стихотворение начинается мыслию, но мыслию, которая, как огненная точка, вспыхивала под влиянием глубокого чувства или сильного впечатления <...>мысль г. Тютчева никогда не является читателю нагою и отвлеченною, но всегда сливается с образом, взятым из мира души или природы...»93 Тургенев справедливо подчеркивает поэтическую природу мысли Тютчева, ее слитность с образом и, соответственно, с чувством. Ведь лирика, как известно, выражает чувства человека, жизнь его души, но нередко забывают, что далеко не все, что он переживает, может стать содержанием лирического стихотворения.
Поэзия не только раскрывает внутреннюю жизнь человека, но и оценивает ее. И в себе самой содержит критерий отбора того, что достойно быть запечатленным в слове, а что нет. И «вся та житейская суета, которая большей частью наполняет душу людей <...> никогда не становится содержанием лирической поэзии»94. Более того, как верно было замечено Фетом, лирика есть борьба с повседневными, прозаическими чувствами. У некоторых поэтов она составляет значительную часть содержания их стихов. Поэт — это человек, острее других чувствующий и страдающий от пустоты обыденности, и потому ищущий и выражающий редкие моменты полноты бытия.
92 Аксаков И.С. Федор Иванович Тютчев // Аксаков К.С., Аксаков И.С. Литературная критика. — М., 1981. — С. 329.
93 Тургенев И.С. Несколько слов о стихотворениях Ф.И. Тютчева // Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. — М.; Л., 1963. — Т. 5. — С. 426.
94 Соловьев В. Смысл любви. — М., 1991. — С. 85, 86.
Давно замечено, что влюбленные нередко вдруг начинают испытывать тягу к писанию стихов. Онегин, полюбив Татьяну, чуть не усвоил «механизм» русского стиха. Так происходит, потому что обыкновенный человек, далекий от поэзии, пережив особые, высокие чувства, ранее ему неведомые, внезапно испытывает страстное желание сохранить их. Замечателен этот невольный порыв к стихотворству, проясняющий нам суть поэзии лучше всякого школьного определения. Она стремится увековечить мгновения внутренней жизни человека, спасти их от забвения.
Один критик назвал Фета времяборцем, но так можно сказать о любом истинном поэте. Поэзия говорит о вечном, неизменном, и потому с древности почти постоянен круг ее тем. Студенты на экзамене, желая определить особенности творчества Тютчева и Фета, подчеркивают, что те писали о любви и природе. На самом деле в этом вовсе не особенность их, а типичность. По мнению такого авторитетного критика, каким был В. Соловьев, прекрасный поэт и глубокий философ, «две темы: вечная красота природы и бесконечная сила любви — и составляют главное содержание чистой лирики»95.
95 Там же. — С. 98.
С древности до нашего времени множество поэтов писали о любви и природе, и каждый истинный поэт по-своему, никого не повторяя. Отношение Тютчева к природе составляет центр его философии, его понимания мира и человека. Свое знаменитое, можно сказать, программное стихотворение он начинает с полемического обращения:
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик —
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.
Литературоведы до сих пор ведут долгий и, по всей видимости, нескончаемый спор: к кому обращается поэт, чей взгляд на природу он отрицал. Демонстрируя незаурядную эрудицию, ученые называют разные имена. По нашему мнению, верный и убедительный ответ дает В. Соловьев: Тютчев обращается к нам, современным людям, которые, в отличие от людей прошлых эпох, усвоили прозаическое отношение к природе и видят в ней источник пользы и предмет естественнонаучного изучения. Наша ошибка в убеждении, что в таком взгляде заключено высшее знание, поэзия же рассказывает красивые сказки о природе, которые приятно читать, но которые далеки от истины.
По убеждению Тютчева, все обстоит совершенно иначе: высшую истину о природе открывает нам поэзия, а не наука, которая изучает свой предмет по частям и ничего не может сказать о целом96.
96 Соловьев В. Тютчев // Философские течения русской поэзии. — СПб., 1896. — С. 182, 183.
Современные люди воспринимают природу в основном в аспекте ее использования для обеспечения материального существования, тогда как она сообщает («в ней есть язык») нам нечто важное для осознания жизни, нас самих. Не слыша ее голоса, не понимая ее языка, мы живем неполноценной, ущербной жизнью:
Они не видят и не слышат,
Живут в сем мире, как впотьмах,
Для них и солнцы, знать, не дышат,
И жизни нет в морских волнах.
Как и у других поэтов, у Тютчева природа действует на человека возвышающе. Она не может спасти от судьбы, не дает «уроков и советов», но мы чуем ее силу и благодать:
И меньше мы тоскуем
И легче нам дышать.
Но особенностью Тютчева, характерным для него было понимание жизни природы как подлинной, как более высокой, чем призрачное и дисгармоничное бытие человека. Такого отношения мы не найдем у других русских поэтов: ни у Пушкина, ни у Лермонтова, ни у Фета, ни у Бунина.
У Лермонтова природа несет человеку своего рода благую весть, заверение в возможности смысла всего мироздания:
И счастье я могу постигнуть на земле
И в небесах я вижу Бога.
Но у Тютчева природа постоянно вызывает мысль о разладе человека с целым. Восхищаясь ею, поэт все время сознает, что бытие человека иное:
Невозмутимый строй во всем,
Созвучье полное в природе, —
Лишь в нашей призрачной свободе
Разлад мы с нею сознаем.
Человек выпадает из целого и живет в разладе, который становится источником страданий. Он — удивительное, поразительное, единственно известное нам в мироздании существо, которое тоскует и жалуется: «И ропщет мыслящий тростник».
Определение человека, очевидно, заимствовано у Паскаля, но оценка, в нем заключенная, явно и намеренно полемически изменена. Французский философ видел в сознании человека его превосходство над вселенной: да, человек всего лишь тростник, но мыслящий. Вселенная в любой миг может его уничтожить, но она об этом не знает, в чем и состоит ее недостаток в сравнении с человеком. Тютчев же, по существу, приходит к мысли, что природа выше человека именно потому, что она не сознает. Перечитаем его хрестоматийную «Весну»:
Весна... она о вас не знает,
О вас, о горе и о зле:
Бессмертьем взор ее сияет
И ни морщины на челе.
«Не знает» — отсюда и бессмертье взора, и в следующих двух строфах развивается тема «бессознательности» природы, ее незнания:
Цветами сыплет над землею,
Свежа, как первая весна:
Была ль другая перед нею,
О том не ведает она.
Но это-то и делает ее «блаженно-равнодушной», что она «знать не знает о былом».
Понимание природы и человека Тютчевым было близко Л. Толстому, который, делясь радостными чувствами, вызванными весной, писал к родственнице: «Бывают минуты счастья сильнее этих; но нет полнее, гармоничнее этого счастья.
И ринься, бодрый, самовластный
В сей животворный океан!
Тютчева “Весна”, которую я всегда забываю зимой, и весной невольно твержу от строчки до строчки»97.
Совсем не случайно в этом же письме Л. Толстой разъясняет замысел рассказа «Три смерти», очевидно, созвучного по мысли тютчевскому стихотворению. В нем сопоставлены смерть барыни, мужика и дерева, которому отдается предпочтение. «Дерево умирает спокойно, честно и красиво. Красиво — потому что не лжет, не ломается, не боится»98. Но, можно добавить, это потому, что оно не сознает. Толстой в пору создания «Трех смертей» был в разгаре поиска смысла жизни, находился в состоянии сомнений и колебаний
97 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 60. — С. 265.
98 Там же. — С. 196
между разными воззрениями, среди которых, может быть, самое сильное и плодотворное для писателя была вера, основанная на гармонии природы. Толстой так и пишет в письме, что «мужик умирает спокойно, потому что его религия — природа, с которой он жил»99. Толстой, как и Тютчев, размышлял и искал решения той же проблемы — гармонии человека с миром, что свидетельствует о ее характерности для эпохи.
Тютчев постигает человеческое бытие через сравнение с природой, открывает проблему дисгармонии человека и ставит вопрос: «Откуда, как разлад возник?». Но ответа поэт не знает и, а можно сказать «но», заканчивает стихотворение не утверждением, а вопрошанием:
И от земли до крайних звезд
Все безответен и поныне
Глас вопиющего в пустыне,
Души отчаянной протест?
Душа протестует, а значит, не принимает разлад человека как нечто неизбежное, а потому поэт сомневается: безответен ли его голос? Тютчев ставит здесь вопрос, а следовательно, есть надежда, что человек получит ответ. Успех дела зависит от точности диагноза. На что же жалуется человек, отчего он ропщет? Мы говорим, вслед за Толстым и Тютчевым, — от дисгармоничности с миром, от разлада. А понимаем ли мы ясно эти выражения? Для прояснения обратимся к письмам поэта. В одном из них он назвал двух «угнетателей и тиранов человечества» — время и пространство100, в другом пишет о недуге, именуемом временем.
Вернувшись в Россию после более чем двадцатилетнего отсутствия, Тютчев переживает тягостные чувства от встречи со знакомыми местами и людьми: «Всякий раз, когда мне предстоит встреча со старым знакомцем, меня охватывает невыразимая тревога. Нет, я и не воображал, какие разрушения может произвести в бедном человеческом механизме двадцатилетний срок! Какое отвратительное колдовство!»101
99 Там же.
100 Орлов О.В. Поэзия Тютчева. — М., 1981. — С. 139.
101 Тютчев Ф.И. Соч.: В 2 т. — М., 1980. — Т. 2. — С. 60.
Теперь становится понятнее, почему так восхищала поэта красота природы и почему ее бытие он ставил выше человеческого. Природа не знает недуга времени, она не страдает от его «тиранства», потому что ей неведомо прошлое и будущее, ее «жизнь, как океан безбрежный // Вся в настоящем разлита».
Но главное, что стоит за словами «дисгармония» и «разлад», — это «страх кончины неизбежной». Здесь для Тютчева, как для истинного философа, — загадка, тайна и проблема. Почему никто и ничто в целом мироздании не знает о неотвратимой кончине и только одному-единственному существу — человеку — выпал такой странный удел? Странный — поскольку уникальный. В одном из писем Тютчев сообщает жене о похоронах светской знакомой: «Последние двадцать четыре часа, говорят, были ужасны: она кричала не переставая. <...> И вот, перед лицом подобного зрелища, спрашиваешь себя, что все это значит и каков смысл этой ужасающей загадки, — если, впрочем, есть какой-либо смысл?»102
Итак — «загадка», которую надо разгадать, то есть найти смысл. Но ведь человечество в своих многочисленных религиях всегда давало ответы, благодаря которым отдельный человек был защищен от страха смерти. А поэт? Кажется, невозможно сказать о нем лучше, чем его же строками из стихотворения «Святая ночь на небосклон взошла». Он
Стоит теперь и немощен и гол
Лицом к лицу пред пропастию темной.
Человек остается в своем бытии в мире, непостижимом для него. Так, теряя все, что было создано, начиная с нулевой точки, он неизбежно возводит новую преграду между собой и «ничем», через постоянный возврат к началу. Тютчев был таким радикальным мыслителем XIX века. Он глубоко осознал природу человека, его двуединую сущность, выраженную в метафоре дня и ночи.
Ночь убирает «покров» — день, скрывающий от человека безумный хаос, и тот чувствует себя «сиротой бездомным», поскольку хаос страшен ему, и в то же время в нем, в хаосе, «он узнает наследье родовое». Человек несет в себе не только светлое начало — культуру, дух, жизнь, но и темное; и ночь, которая обнажает перед человеком хаос, названа поэтом «святой»!
Герой Достоевского в «Записках из подполья», полемизируя с оптимистической теорией прогресса Чернышевского, восклицал: « Человек любит созидать и дороги прокладывать. Но отчего же он до страсти любит также разрушение и хаос?» По мнению В. Соловьева, хаотическое, иррациональное начало, присутствующее в глубине бытия, и есть условие свободы и красоты. Жизнь и красота — «это борьба и торжество света над тьмою»103.
102 Там же. — С. 256.
103 Соловьев В. Тютчев // Философские течения русской поэзии. — СПб., 1896. — С. 189.
Тютчев не только сознавал коренные черты бытия человека на земле, но, естественно, искал «преграду» между человеком и бездной. На загадку бытия человека он давал разные ответы. Его взгляды не составляют строгую, последовательную систему, какую вряд ли вообще можно требовать от поэзии, она слишком близка к жизни и нередко выражает непосредственные чувства и мысли поэта, но общая тенденция тютчевской лирики к противоборству с «тиранами и притеснителями» человека очевидна.
Два голоса
I
Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,
Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!
Над вами светила молчат в вышине,
Под вами могилы — молчат и оне.
Пусть в горнем Олимпе блаженствуют боги:
Бессмертье их чуждо труда и тревоги;
Тревога и труд лишь для смертных сердец...
Для них нет победы, для них есть конец.
II
Мужайтесь, боритесь, о храбрые други,
Как бой ни жесток, ни упорна борьба!
Над вами безмолвные звездные круги,
Под вами немые, глухие гроба.
Пускай олимпийцы завистливым оком
Глядят на борьбу непреклонных сердец.
Кто ратуя пал, побежденный лишь Роком,
Тот вырвал из рук их победный венец.
В стихотворении Тютчев дает свои ответы на важнейшие вопросы человеческого существования, напоминающие знаменитые кантовские: Что есть? Что человек должен делать? И на что он может надеяться?
Итак, два голоса выражают две истины, похожие, близкие, но разные; через тождество одних положений, сходство и различия других в двух частях стихотворения открывается его смысл, он состоит в победе второго голоса над первым. Единственное, в чем оба голоса согласны, так это в том, что есть, в том, каков этот мир. Над человеком нет никаких высших сил, которые бы обращались к нему и поддерживали его: «светила молчат», «звездные круги» безмолвны.
«Под нами» также безмолвны могилы, «немые гроба». Первое положение представляется ясным, но как понять второе? Что значит безмолвие, немота могил? Дело в том, что человек всегда жил двойной связью: с богами, располагавшимися вверху, на небе, и с ушедшими навсегда из этого мира дорогими и близкими людьми. Связь эта осуществлялась в чувстве, которое вызывала в живущих память об умерших. В этом смысле могилы никогда не были немыми. То особое чувство, которое возникает у человека в общении с умершими, мы находим и в поэзии. Оно прекрасно передано Фетом:
Еще колеблясь и дыша
Над дорогими мертвецами,
Стремлюсь куда-то, вдаль спеша,
Но встречу с тихими гробами
Смиренно празднует душа.
Здесь уместно вспомнить и известные строки Пушкина:
Но как же любо мне
Осеннею порой, в вечерней тишине,
В деревне посещать кладбище родовое...
В стихотворении Тютчева человек одинок в мире, глухом и немом, он как будто потерял всякое отношение к жизни и смерти и должен заново вырабатывать его. На что же он может надеяться?
Первый голос совершенно безнадежен, но сравнивая две части стихотворения, мы видим сдвиг, открывающий смысл жизни: он в победе человека, очевидно, над собой, поскольку Рок непобедим. Но такова высшая участь человека, которой завидуют боги Олимпа. Как справедливо заметил Блок, это «дохристово» понимание человека и его жизни. У Тютчева в мире царит природа:
Поочередно всех своих детей,
Свершающих свой подвиг бесполезный,
Она равно приветствует своей
Всепоглощающей и миротворной бездной.
Это строки из стихотворения «От жизни той, что бушевала здесь...» (1871), написанного через двадцать лет после «Двух голосов». Они свидетельствуют о прочности мысли поэта. Но мировоззрение Тютчева было противоречиво и в нем уживались разные, казалось бы, несовместимые взгляды. Он сознавал свою двойственность как болезнь:
О, вещая душа моя,
О, сердце, полное тревоги —
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!
«Вещая», то есть мудрая душа — эту строку легко понять неправильно, как «нескромное» заявление поэта о своем особом даре. На самом деле Тютчев говорит о мудрости души, а не ее носителя. Душа знает то, что скрыто от человека. В глубинной сущности своей он стремится к истине, которую он не готов принять, потому его удел — «двойное бытие». Поэт страдает от двойственности, его душа — «жилица двух миров», но жаждет она христианской веры:
Пускай страдальческую грудь
Волнуют страсти роковые —
Душа готова, как Мария,
К ногам Христа навек прильнуть.
Тютчев в двойственности, противоречивости видел не свой, личный, особый удел, а черту эпохи, о чем и сказал в стихотворении «Наш век»:
Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует...
Он к свету рвется из ночной тени
И, свет обретши, ропщет и бунтует.
Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносит...
И сознает свою погибель он,
И жаждет веры... но о ней не просит.
Не скажет ввек, с молитвой и слезой,
Как ни скорбит перед замкнутой дверью:
«Впусти меня! — Я верю, боже мой!
Приди на помощь моему неверью!..»
Современный человек не просто страдает от безверья, он сознает причину своей тоски и погибели, но спастись не может, потому что для этого надо обратиться к Богу с просьбой о помощи, то есть надо поверить. Стихи Тютчева открывают глубину и сложность проблемы веры для человека его времени. Так называемый «нигилизм», оказывается, был участью не только разночинцев, резавших лягушек в поисках истины, но всего общества. Ведь от неверия страдал и Андрей Болконский, признававшийся себе: «Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: “Господи, помилуй меня!”» Обратим внимание: «ежели бы мог сказать», но не не хочет, а не может: «Не скажет ввек с молитвой и слезой...»
А разве сам Тургенев, первым не только в России, но и в Европе написавший о «нигилизме», не утверждал в «Призраках» и «Довольно», что нет ничего в человеческой жизни и в мире, достойного любви и почитания? Это тоже форма нигилизма. С тютчевской характеристикой эпохи соглашался и Достоевский: «Я — дитя века, дитя неверья и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки»104.
104 Достоевский Ф.М. Письмо Н.Д. Фонвизиной от 20 февраля 1854 г. // Собр. соч.: В 30 т. — Т. 28. — Кн. 1. — С. 176.
Принимая во внимание «Наш век», начинаешь лучше понимать причину необыкновенного успеха, выпавшего на долю «Что делать?» в русском обществе. В атмосфере сомнений, колебаний, разочарований многие, особенно среди молодежи, нашли веру в идеях социализма и революции, проповедуемых Чернышевским.
И Толстой, переживавший неоднократно разочарование в своих взглядах и упорно искавший всю свою жизнь Бога, такое же «дитя века», как и атеист Чернышевский, как и атеисты совсем на другой манер — Фет и Тургенев, как и сомневающийся Тютчев, как и, несмотря ни на что, горячо верующий Достоевский.
Все они «спасались» по-своему, что и составляет примечательную черту века. Века величайшего, невиданного в истории человечества разрушения старых форм жизни и рождения новых. Века, который можно назвать «веком революций» по его отличительной черте: кажется, ни одна эпоха в истории человечества не знала такой профессии — революционер. Она появилась в XIX веке и пользовалась в целом огромным уважением и даже почитанием. Сейчас революция и ее деятели не в почете, не в моде, что, конечно, никак не может стать основанием для того, чтобы не говорить о них. Наступила новая эра в жизни человечества, но понять мы ее можем, исследуя предшествующую, историческое содержание которой определялось революцией и борьбой с нею. Разумеется, описать в полном объеме происшедшие изменения мы не можем, а потому укажем только на одно: Европа из монархической превратилась в республиканскую. Если XIX век жил мечтой и борьбой за лучшее государственно-общественное устройство, за новые формы организации труда и распределения материальных благ, то современность уже не имеет идеала социального строя. Очень верно то, что у либеральной демократии сегодня нет реального конкурента, у человечества нет социального идеала будущего, что, конечно, сказывается на всей его духовной жизни.
Тютчев был глубоким и умным наблюдателем происходящего на его глазах исторического процесса, создавшего современный мир, и благодаря его особой позиции ему удалось лучше, чем кому бы то ни было, разглядеть некоторые силы и тенденции, определившие судьбу России и продолжающие свое воздействие до сих пор.
Тютчев был убежденным монархистом, и зрелище распада традиционного строя воспринималось им трагически, как мировая катастрофа, что обострило его взгляд и позволило осознать роковой порок самодержавия, неизбежно ведущий его к неотвратимой гибели и во многом предопределивший страшные события русской революции 1917 года и Гражданской войны. Его мысль, несомненно, заслуживает особого доверия и внимания, поскольку принадлежит человеку выдающегося ума, хорошо осведомленному и не заинтересованному в мрачных прогнозах на будущее русской монархии, как, к примеру, революционеры и либералы.
У Тютчева, как у человека XIX века, была своя мечта о счастливом будущем. Чернышевский видел его в социалистической утопии, Достоевский — в теократической, когда государство обратится в церковь, Тютчев лелеял мысль о создании огромной Российской империи с тремя столицами: Москвой, Римом и Константинополем, которая займет территорию от «Нила до Невы, от Эльбы до Китая, от Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная». «Непостижимо, как мог Тютчев верить в реальность такой чудовищной утопии, до какой не додумывался ни один из самых крайних панславистов! Но он вполне искренне верил в нее»105, — пишет правнук Тютчева и известный его исследователь.
Но XIX век был веком утопий, и следует задаться вопросом: какая империя представлялась поэту? — Не империя Николая I с ее духом казармы, ненависти к свободе и мыслебоязни, а империя «мира и прогресса под сенью свободы»106 — воспользуемся (с надеждой не погрешить против истины) словами Тютчева, сказанными им по другому поводу.
105 Пигарев К.В. Ф.И. Тютчев и его время. — М., 1978. — С. 189.
106 Тютчев Ф.И. Указ. изд. — Т. 2. — С. 252.
Даже удивительно: формула «страна мира и прогресса» стала в ХХ веке чуть ли не обязательной для всякого политического деятеля. Но ее неслучайность у Тютчева подтверждается, в частности, его политическими симпатиями и антипатиями. Он писал о «чудовищной тупости» Николая I, был поклонником Петра, который «завоевал нам Просвещение», и его подвигов «во имя Правды и Науки», ставил в заслугу Александру I то, что
Он рабский образ сдвинул с человека
И возвратил семье меньшую братью.
Просвещение, Правда, Наука были в устах Тютчева не риторическим пустозвонством, не кимвалом бряцающим, а действительными ценностями. Да, он искренне верил в особую, великую миссию России, и чем сильней была его вера, тем с большим чувством «тоски и ужаса» он сознавал, насколько самодержавие непригодно к выполнению исторических задач страны.
Главным, фундаментальным пороком власти в России Тютчев считал то, что она «на деле безбожна» (курсив Тютчева. — В.Л.). И опять же это — не пустая фраза, а слово «безбожна» — не просто почти бессодержательная негативная оценка, продиктованная минутным настроением, а точно выраженная, наполненная конкретным смыслом мысль. «...Ибо неминуемо становишься безбожным, если не признаешь существование живого непреложного закона, стоящего выше нашего мнимого права, которое по большей части есть не что иное, как скрытый произвол»107.
А власть в России «не признает и не допускает иного права, кроме своего», а оно «исходит не от Бога, а от материальной силы самой власти»108.
Власть, таким образом, превращается из средства достижения цели в самоцель, что оказывается гибельным для нее же самой. Она, отстаивая свою абсолютность, начинает бороться с мыслью, которая есть не что иное, как основная человеческая способность, обеспечивающая жизнь. Власть всячески притесняет и запрещает то, что должна всемерно поддерживать.
Под впечатлением известий о поражении русских войск в ходе Крымской кампании Тютчев пишет: «Подавление мысли было в течение многих лет руководящим принципом правительства. Следствия подобной системы не могли иметь предела или ограничения — ничто не было пощажено, все подвергалось этому давлению, всё и все отупели»109.
107 Там же. — С. 184.
108 Там же.
109 Тютчев Ф.И. Указ. изд. — С. 167—168.
Итак, власть систематически занималась деятельностью, неуклонно способствующей саморазрушению страны. Тютчев, принадлежавший к высшему кругу русского общества, пытался повлиять на правительственную политику. Пользуясь личным знакомством, он обращается к министру иностранных дел А.М. Горчакову и предлагает ему свои услуги для установления сотрудничества власти с печатью. Дело в том, что придворные круги, вследствие своих австрофильских настроений, навязывали министру, в сущности, «антинациональную политику», что ничуть не удивительно, поскольку и во дворце, по признанию Тютчева, «единственное, что совершенно отсутствует, это — русская точка зрения»110.
Тютчев убеждает Горчакова в необходимости для правительства опереться в борьбе с антирусскими планами на общественное мнение, которое он называет «великим», поскольку у власти нет «другой точки опоры, другого средства противодействия <...> Но для этого нужно разрешить ему высказаться и даже вызывать его на это»111. Но вот этого-то русская власть не могла сделать, кажется, ни при каком условии. Она защищала свой абсолютизм и потому не хотела допустить действовать какую-то независимую силу, пусть даже отстаивающую национальные интересы.
Абсурдность, к которой приходит власть, находящаяся в состоянии перманентной войны с разумом своей страны, порой достигает поражающей воображение степени. Тютчев в одном из писем рассказывает, как русское правительство поступает даже против своих интересов, опасаясь общественного мнения стран, воюющих с Россией!
Русской печати было запрещено говорить о пиратской войне англичан у наших берегов, а в официальном бюллетене не решились сказать о действительных потерях неприятеля. «А когда этих идиотов спрашивают о причине всей этой сдержанности, они вам говорят, что это для того, чтобы не раздражать общественного мнения»112. Выражению собственного общественного мнения всячески препятствовали, а с общественным мнением Запада считались и тем самым признавали его силу и правоту, даже когда ее не было.
110 Там же. — С. 204.
111 Там же. — С. 191.
112 Там же. — С. 171.
История России, с 1825 до 1917 года, — это история борьбы власти с революцией, которая велась исходя из принципа, сформулированного бессмертным Фамусовым:
Ученье — вот чума, ученье — вот причина,
Что нынче пуще, чем когда,
Безумных развелось людей, и дел, и мнений.
Поэтому мысль вообще была у власти под подозрением, и она всячески притесняла, лишала прав и преследовала не только печать «подрывную», леворадикального толка, но и ту, которая стремилась противостоять революции и была верна монархическому принципу.
Так, на протяжении четверти века правительство делало все, чтобы не дать славянофильским изданиям И. Аксакова бороться с идеалами революции и помогать ему (правительству). Тютчев разделял во многом взгляды своего зятя (И. Аксакова), следил за его деятельностью и увидел глубокую причину роковой и парадоксальной вражды власти к печати, не только лояльной к ней, но, по существу, и защищающей ее: «Есть привычки ума, под влиянием коих печать сама по себе уже является злом, и, хотя бы она служила власти, как это делается у нас — с рвением и убеждением, — но в глазах этой власти всегда найдется нечто лучшее, чем все услуги, какие она ей может оказать: это — чтобы печати не было вовсе»113.
Если революционеры искали слабости системы, чтобы разрушить, то Тютчев все делал для того, чтобы сохранить ее, что сделало его критику самобытной, более глубокой и, как нам представляется, более актуально долговечной. Тютчев пророчески предсказывал беды стране, неизбежно следующие из политики «подавления мысли»: «Содрогаешься при мысли о жестоких испытаниях, как внешних, так и внутренних, через которые должна пройти бедная Россия, прежде чем покончит с такой прискорбной точкой зрения»114.
Он обнаруживает опасность, угрожающую монархии, в ее «привычках ума», в прочных, устоявшихся, переходящих из поколения в поколение убеждениях, гибельных для нее, но от которых отказаться она не может. Это то, что сейчас называют «менталитетом» и что демонстрирует удивительную живучесть и способность сохраняться, казалось бы, в совершенно иных условиях и перебираться из одной эпохи в другую, из общества и государства с одним строем в государство и общество, возникшие на их развалинах.
Покончили ли у нас в стране с той «прискорбной» привычкой мысли, о которой писал Тютчев? Коммунисты придавали исключительно важное значение печати, но вся она целиком служила власти, критика которой не допускалась ни в каком виде, ни при каких обстоятельствах, абсолютно. Это был только «улучшенный» вариант подавления свободы слова, а значит, и мысли.
Коммунистической власти в России, как и самодержавию, была свойственна «органическая неспособность к самоограничению»115, и отсюда неизбежно следует война с мыслью, принимающая разные формы. В СССР она велась с дьявольской энергией, превосходящей намного ту, что мы наблюдаем в царской России. Николай I мог бы только позавидовать ее размаху и масштабам. 113 114 115
113 Тютчев Ф. И. Указ. изд. — Т. 2. — С. 220—227.
114 Там же. — С. 227.
115 См.: Федотов Г.П. Судьба и грехи России. — С.Пб., 1991. — Т. 1. — С. 130.
Тема эта — неисчерпаема и вряд ли когда дождется своего исследования. А потому только два общеизвестных, но недостаточно осмысленных факта: разгром генетики, выразившийся в преследовании ученых, запрете исследований и убийстве великого ученого Н.И. Вавилова (он умер от истощения в тюрьме), и объявление кибернетики буржуазной лженаукой.
Все те нелепости, что проделывала царская власть в России с печатью, и те чудовищные эксцессы мракобесия с генетикой и кибернетикой, которые организовали пришедшие на смену самодержавию коммунисты, имеют один источник, точно указанный Тютчевым, — «безбожная власть», то есть власть, не считающая нужным подчинять себя ничему, ничего не признающая выше себя. Такая власть неизбежно будет враждебна просвещению в истинном смысле этого слова, в чем — ее проклятие и смертный приговор.
Известно высказывание: власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно. Подтверждение этой давно уже прописной истины мы найдем у Тютчева. Он, прекрасно знавший высший круг чиновников и придворное общество, в своих письмах дал им уничтожающую оценку, которая по резкости не уступит инвективам Салтыкова-Щедрина. Тютчев во время Крымской войны, ужаснувшей его бездарностью власти, пишет о «беспримерной посредственности этих людей»116. «Это война кретинов с негодяями»117, — заключает он. «Я, право, не знаю, стояло ли когда-нибудь во главе какого бы то ни было общества что-либо столь же посредственное в отношении души, характера и ума, как то, что стоит во главе нашего»118.
«Но что действительно тревожно, что выше всякого выражения, это — глубокое нравственное растление среды, которая окружает у нас правительство...»119 «...Высшие классы, та среда, которой живет и питается правительство, давно уже перестали принадлежать ей (стране. — В.Л.) из-за своего жалкого воспитания»120. «В правительственных сферах бессознательность и отсутствие совести достигли таких размеров, что этого нельзя постичь, не убедившись воочию»121.
116 Тютчев Ф.И. Указ изд. — Т. 2. С. 159.
117 Там же.
118 Там же. — С. 190.
119 Там же.
120 Там же. — С. 215.
121 Там же. — С. 220.
Естественно, возникает вопрос, в чем причина такого бедственного для страны интеллектуального и нравственного состояния ее элиты? Что же, Россия была так безнадежно бедна талантливыми и честными людьми? В русской литературе мы найдем ответ и на этот вопрос.
Грибоедов показал в своей, к сожалению, бессмертной комедии, как, по какому принципу формировалось высшее русское общество: в нем было не счастье, как должно быть, а горе от ума. В здоровом обществе поощряются обеспечивающие его жизнь человеческие качества: ум, талант, способности, честность. За них жалуются награды, чины, деньги. А в фамусовском обществе что открывает дорогу к почету и богатству? Прежде всего и главным образом раболепие, низкопоклонство, лесть, то есть то, что разрушает общество, грозит ему гибелью. Незабвенный Максим Петрович кого выводит в чины? Таких же, как он, не слуг государства, а холуев власти, которые не служили, а прислуживались.
Действовавшая система, которую справедливо назвать системой обратного отбора, и породила с неизбежной закономерностью то общество, которое поражало Тютчева своим скудоумием, непатриотичностью и отсутствием совести.
Можно было бы и не говорить в учебнике для студентов о таких очевидных и простых вещах, которые им должны были растолковать в школе, если бы не некоторые особые выверты ума нашего современного общества, видимо, порожденные тоталитарным прошлым. В советскую эпоху истины носили непреложный, догматический характер. Нельзя было критиковать марксизм, сомневаться в святости революции и революционеров. Сейчас такой же статус неприкосновенности в массовом сознании получили «обратные» истины: самодержавие было идеальным правлением, любая его критика не просто не признается, а не воспринимается в том числе потому, что царизм критиковали коммунисты. Во всех бедах России виновата интеллигенция, разрушившая монархический государственный строй.
В соответствии с этими «обратными» идеями пересматриваются оценки писателей и литературных героев. Здесь оказывается кстати модная, но давно протухшая идея «свежего прочтения» классики, санкционирующая восхваление Фамусова и Молчалина. На одной телепередаче так и было заявлено: нам нужны Молчалины, то есть подлецы и подхалимы. Утонченные критики изощряются в попытке доказать, насколько хорош был Фамусов и плох Чацкий. Но оправдывать Фамусова — значит одобрять его взгляды бюрократа и мракобеса:
...уж коли зло пресечь:
Забрать все книги бы да сжечь.
Как будто мы мало страдали и не продолжаем бедствовать от Фамусовых до сих пор.
А у меня, что дело, что не дело,
Обычай мой такой:
Подписано, так с плеч долой.
Тютчева возмущало полное равнодушие светского общества к национальным интересам России. Нравственное растление, «кретинизм», отсутствие совести у власти и в близких ей кругах порождали у Тютчева чувство безысходности и неминуемо приближающейся катастрофы («Разложение повсюду. Мы двигаемся к пропасти...» «Вот когда можно сказать вместе с Гамлетом: что-то прогнило в королевстве датском»122).
122 Тютчев Ф.И. Указ. изд. — Т. 2. — С. 220.
Разложение и гниение — вот, по мнению поэта, процессы, которые приведут российское самодержавие к гибели. Они носят внутренний характер и делают власть неспособной противостоять ни внешним, ни внутренним угрозам. Время подтвердило правоту и точность диагноза Тютчева. Самодержавие рухнуло под тяжестью исторических испытаний, без единого выстрела. Этот особый характер кончины великой империи был обусловлен политикой подавления мысли. В решающий момент у нее не оказалось защитников, истинных слуг, преданных стране. Показательно, что в Гражданской войне не было монархического знамени, очевидно потому, что оно было не способно никого собрать вокруг себя.
Невозможно не увидеть явного сходства распада двух империй: Российской в 1917 году и Советской в 1991 году, который, видимо, был порожден действием одних и тех же факторов. Хотя, казалось бы, коммунисты сделали все, чтобы избежать участи режима, с которым они боролись и на месте которого построили свое государство. Извлекая урок из судьбы самодержавия, советская власть создала огромную армию, не жалела денег на тайную политическую полицию, контролировала печать, телевидение, искусство, отгородилось от «гнилого» Запада железным занавесом.
И, несмотря на беспрецедентные меры, направленные на безопасность, власть оказалась совершенно беззащитной перед... словом. Вынужденная под давлением времени допустить свободу слова, она мгновенно скончалась, и огромная империя распалась в мирное время, без природных катаклизмов и эпидемий. И у нее так же, как у предшественницы, не оказалось защитников, потому что, как выяснилось, не только общество, не только рядовые члены двадцатимиллионной партии, но и сама власть не верила в свои идеи. А для того чтобы объединять народы и страны, нужны не пушки, танки и бомбы, а идея, которая способна отстоять себя силой слова и которую власть признает выше себя, для чего она не должна быть «безбожной».