Николай Васильевич Гоголь (Гоголь-Яновский) — великий прозаик и драматург, сын малороссийского помещика-комедиографа, друга и соседа одного из ярчайших писателей конца XVIII в. В.В. Капниста; учился два года в Полтавском уездном училище, затем в «гимназии высших наук» г. Нежина; с конца 1828 г. жил в Петербурге, где с февраля 1831 г. преподавал историю в Патриотическом институте; затем в 1834 г. был назначен адъюнкт-профессором по кафедре всеобщей истории при Санкт-Петербургском университете; стал профессиональным писателем; подолгу жил за границей; умер от нераспознанной болезни.
Головокружителен творческий рост Гоголя от ранней поэмы (под псевдонимом В. Алов) «Ганц Кюхельгартен» (1829), почти весь тираж которой был уничтожен самим разочарованным в своем стихотворном произведении автором. Сборник романтических повестей в двух частях «Вечера на хуторе близ Диканьки. Повести, изданные пасечником Рудым Паньком» (1831 — 1832), глубоко укорененных в украинский фольклор, в его сказочно-фантастические мотивы, — сразу прославил Гоголя. Первая часть сборника включала повести «Сорочинская ярмарка», «Вечер накануне Ивана Купала», «Майская ночь, или Утопленница» и «Пропавшая грамота», вторая — повести «Ночь перед Рождеством», «Страшная месть», «Иван Федорович Шпонька и его тетушка» и «Заколдованное место».
В 1835 г. вышли новые сборники Гоголя «Арабески» (в двух частях) и «Миргород». Состав «Арабесок» неординарен: здесь опубликованы лекции и конспекты по истории, статьи о русской литературе, о малороссийских песнях, о музыке, скульптуре, о картине Брюллова и т. п., наряду с которыми фигурируют первые «петербургские» повести «Невский проспект», «Портрет», «Записки сумасшедшего». Сборник «Миргород» еще выше поднял имя молодого писателя. В него вошли повести «Старосветские помещики», «Тарас Бульба», «Вий» и «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».
Параллельно складывалась и росла известность Н.В. Гоголя как драматурга. Его путь от неоконченной комедии «Владимир 3-й степени» к гениальной комедии «Ревизор» (1836) воистину грандиозен. Ясно ощущавшиеся современниками литературные параллели к сюжету «Ревизора» («Приезжий из столицы» Г.Ф. Квитки-Основьяненко, «Неистовый Роланд» А.Ф. Вельтмана, «Ревизоры» Н.А. Полевого и др.) дополнительно оттеняли в их глазах особую силу и совершенство именно гоголевских творческих решений1 Последующие комедии «Игроки» (1842) и «Женитьба» такого успеха уже не имели («Женитьба» в первой постановке 1842 г. сначала была воспринята критикой даже как авторская неудача).
1 К «Ревизору» примыкает драматическая сцена «Театральный разъезд после представления новой комедии» (1842).
С рубежа 1840-х годов была в особенности востребована обществом новая реалистическая проза Гоголя, первые образцы которой появились в сборнике «Арабески». Гоголевская склонность к фантастике весьма органично сочеталась с мастерством описания современного быта — например, повесть «Нос» (1836). Особенное влияние на современную ей русскую литературу оказала повесть «Шинель» (1842). Гоголевский образ «маленького человека», развивавший далее мотивы пушкинского «Станционного смотрителя», многое подсказал другим писателям, начиная с Достоевского с его «Бедными людьми».
В том же году, что и «Шинель», появился первый том «Мертвых душ» (1842). Жанр прозаического произведения был обозначен как «поэма». Это озадачило не столько современников, которые привыкли к широкому осмыслению слова «поэзия» и его производных, сколько потомков, не раз пытавшихся истолковывать «поэму», обращая внимание на обилие в тексте «лирических отступлений», усматривавших в произведении скрытую пародию на романтическую поэму с экзотическим местом действия и загадочным героем в центре (Чичиков, скупающий мертвые души), и т. п.
Публицистическая мысль Н.В. Гоголя преломилась в таких его произведениях, как «Размышления о Божественной Литургии» (1847) и «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847). Последнее вызвало ожесточенную критику со стороны В.Г. Белинского, усмотревшего в нем «измену» Гоголя идеалам «цивилизации, просвещения, гуманности» западного образца, примирение с государственным и общественным устройством современной России, а также особенно взбесивший критика «гимн» Православию («Письмо Н.В. Гоголю»).
В апреле 1848 г. Гоголь вернулся на родину из паломнического путешествия в Иерусалим. Овладевшие им религиозные настроения в силу духовной неопытности великого писателя осложнялись противоречивыми оценками себя самого и своего творчества. В последний год жизни он подпал под влияние протоиерея о. Матвея Константиновского, чьи личные суждения о литературе, видимо, простодушно воспринимал как мнение самой церкви. Тем не менее Гоголь продолжал работу над вторым томом «Мертвых душ». У писателя прогрессировала болезнь, которая так и не была точно определена тогдашними врачами, «лечившими» его кровопусканиями и «мушками».
11 февраля 1852 г. Гоголь сжег рукопись второго тома «Мертвых душ», а через десять дней умер в Москве в доме на Никитском бульваре.
Н.В. Гоголь, подобно А.С. Пушкину, начав как романтик, стал одним из основоположников русской реалистической литературы.
При всем заслуженном успехе «Вечеров на хуторе близ Диканьки» в произведениях молодого прозаика современники заметили перенасыщение декоративной образностью, пристрастие к «красивостям» (например, известное «Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи!.. Божественная ночь! Очаровательная ночь!» и т. д.), сугубо городскую и притом книжно-литературную речь героев-крестьян и т. п.
Особенно интересно, что, например, в начале «Вечера накануне Ивана Купалы» пасечник показывает книжечку, в которой эту историю уже опубликовал ранее слышавший ее от дьячка «панич в гороховом кафтане». После этого рассердившийся на неверную передачу его слов «сучьим москалем» дьячок Фома Григорьевич намеревается устно перерасказать ее так, как надо. Однако, щегольнув в самом начале народным оборотом «москаля везть» (лгать), Фома Григорьевич далее во вполне литературной манере продолжает рассказывать о страшном колдуне Басаврюке, соблазнившем спознаться с нечистой силой и отправиться за цветком папоротника работника Петруся, мечтавшего о несметных богатствах.
Народность повествования и здесь, и в других первых произведениях Гоголя-романтика проявляется преимущественно в мастерстве раскрытия характеров и использовании мотивов фольклорной малороссийской сюжетики, которые он изощренно развивает, но в основном в чисто литературном направлении.
Все повести, кроме «Ивана Федоровича Шпоньки», тут выстроены на мотивах романтической фантастики (впрочем, в финале «Сорочинской ярмарки» мистика обретает комически-бытовое разрешение).
Так, в «Майской ночи» сын местного головы Левко влюблен в девушку Ганну, но на нее имеет виды и его собственный отец. Благодаря вмешательству девушки-утопленницы, пострадавшей когда-то от ведьмы мачехи и ставшей русалкой, любовная коллизия благополучно разрешается: голова получает приказание от своего начальника «сей же час» женить сына.
В «Ночи перед Рождеством» есть не только ведьма, местная крестьянка Солоха, но и черт, на котором сын Солохи молодой кузнец Ва- кула летит в Петербург за черевичками для своей возлюбленной, капризной красавицы Оксаны. Эта повесть — самая «не страшная» среди мистических сюжетов «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Черт, укравший месяц, здесь выписан как откровенно комический персонаж, комична и линия разбитной Солохи, за которой приударяют одновременно отец Оксаны богатый казак Чуб, дьяк, а также местный голова и все тот же черт (на чисто комедийный эффект рассчитаны и сложные перипетии с мешками, в которые их всех попрятала Солоха). Есть и колдун — запорожец Пузатый Пацюк, к которому в рот сами прыгают галушки.
Особой глубиной и масштабностью мысли отличается повесть «Страшная месть»1.
Начинается она с шумной казачьей свадьбы есаулова сына на «конце Киева», где среди других веселился никому не знакомый казак:
«Когда же есаул поднял иконы, вдруг все лицо его переменилось: нос вырос и наклонился на сторону, вместо карих, запрыгали зеленые очи, губы засинели, подбородок задрожал и заострился, как копье, изо рта выбежал клык, из-за головы поднялся горб, и стал козак — старик».
1 А. Белый сравнивал «Страшную месть» по силе художественных достижений с «Мертвыми душами».
См.: Белый Андрей. Мастерство Гоголя. Исследование. М.; Л., 1934.
См. также, напр.: Лотман Ю.М. Из наблюдений над структурными принципами раннего творчества Гоголя// Ученые записки Тартуского государственного университета. 1970. Вып. 251.
Он исчез, когда есаул возгласил: «Пропади, образ сатаны, тут тебе нет места!»
На свадьбе присутствует с женой и сыном и друг есаула Данило Бурульбаш, уже год как женатый на красивой Катерине, отец которой двадцать лет пропадал неведомо где и только что вернулся. Ночью семья пана Данилы возвращается со свадьбы на другую сторону Днепра и видит страшную картину: на берегу встают из могил огромные мертвецы. Рядом с кладбищем замок, в котором, по преданию, живет колдун.
Наутро вдруг разгорелась ссора Данилы с тестем, который вошел «рассержен, нахмурен, с заморскою люлькою в зубах». Они стали биться на саблях, а сломав их, взялись за мушкеты. Отец жены ранил Данилу в левую руку, но Катерина после этого умолила мужа не браться за пистолет, а отца — помириться.
Вечером Данила с верным хлопцем решил осмотреть расположенный неподалеку старый замок. Они увидели и отца жены, который в красном жупане направлялся как раз туда. Затем в замке засветилось верхнее окошко. Взобравшись на дуб, Данило увидел колдующего тестя, который вызвал душу дочери и требовал, чтобы Катерина его полюбила, но не как дочь, а как жена.
Пан Данило заковал колдуна в цепи и запер в подвал, чтобы предать казни, но тот умолил Катерину тайно выпустить его. Тут напали ляхи, и во время боя Данило увидел, как тесть-колдун «целит в него мушкет»: «Вылетела козацкая душа из дворянского тела; посинели уста. Спит козак непробудно».
В эту действительно страшную историю «пасечника Рудого Панька» вдруг вклинивается ставшее знаменитым отличающееся ярким гиперболизмом лирическое отступление, воспевающее красоту и сказочную мощь Днепра. «Чуден Днепр при тихой погоде», «Редкая птица долетит до середины Днепра. Пышный! ему нет равной реки в мире». «Когда же пойдут горами по небу синие тучи, черный лес шатается до корня, дубы трещат и молния, изламываясь между туч, разом осветит целый мир — страшен тогда Днепр!» и т. д.
Колдун ночью неведомым образом убивает своего маленького внука, а Катерина сходит с ума от горя. Потом появляется некий казак, «статный собою, в красном жупане, и осведомляется о пане Даниле». В нем Катерина узнает отца, кидается на него с ножом — но тот сам убивает «безумную дочь свою».
Между тем повествование на миг переносится куда-то за Польшу, где расположились «высоковерхие горы»: «Чуден и вид их: не задорное ли море выбежало в бурю из широких берегов, вскинуло вихрем безобразные волны, и они, окаменев, остались недвижимы в воздухе?»
Какой-то «богатырь с нечеловечьим ростом» ночью по ним «едет на огромном вороном коне».
Вскоре «за Киевом показалось неслыханное чудо. Все паны и гетьманы собирались дивиться сему чуду: вдруг стало видимо далеко во все концы света. <...>
Тут показалось новое диво: облака слетели с самкой высокой горы, и на вершине ее показался во всей рыцарской сбруе человек на коне, с закрытыми очами, и так виден, как бы стоял вблизи.
Тут, меж дивившимся со страхом народом, один вскочил на коня и, дико озираясь по сторонам, как будто ища очами, не гонится ли кто за ним, торопливо, во всю мочь, погнал коня своего. То был колдун». Но «вдруг конь на всем скаку остановился, заворотил к нему морду и — чудо, засмеялся!»
После этого колдун убил «святого схимника», который отказался молиться за него, «неслыханного грешника»: «Что-то тяжко застонало, и стон перенесся через поле и лес. Из-за леса поднялись тощие, сухие руки с длинными когтями; затряслись и пропали».
Куда бы ни скакал теперь колдун, «его жгло, пекло, ему хотелось бы весь свет вытоптать конем своим, взять всю землю от Киева до Галича с людьми, со всем и затопить ее в Черном море. Но не от злобы хотелось ему это сделать; нет, сам он не знал отчего». Вопреки своей воле он прискакал к Карпатским горам, где тот всадник «ухватил» его рукою и поднял на воздух:
«Вмиг умер колдун и открыл после смерти очи. Но уже был мертвец и глядел как мертвец. Так страшно не глядит ни живой, ни воскресший. Ворочал он по сторонам мертвыми глазами и увидел поднявшихся мертвецов от Киева, и от земли Галичской, и от Карпата, как две капли воды схожих лицом на него». Всадник бросил его в пропасть, где в него вцепились другие мертвецы.
Затем в городе Глухове старец бандурист поет про «давнее дело», как завистливый Петро когда-то столкнул названного брата Ивана и его маленького сына в пропасть. Потом душа Ивана испросила у Бога для брата-предателя страшную казнь, налагающую проклятие на всех его потомков, последний из которых должен стать невиданным злодеем. Будут вечно грызть его собственные прадеды, кроме Петра, который будет лишь ворочаться под землей, сотрясая горы, «хотеть отмстить и не мочь отмстить».
Тем самым, в финале повести читателю открывается, что произведение имеет своего рода «перевернутую композицию»: начало его «упрятано» в конец.
Трагический сюжет «Страшной мести» насыщен философско-мифологической символикой (коллективная родовая вина и отмщение всему роду за давний поступок одного его члена), которой дано великолепное художественное претворение. Колдун, «наследственно» обреченный быть злодеем, губить своих родных и маниакально ненавидеть людей — жуткая фигура. Это образ, наполненный глубоким и сложным смыслом, образ, перерастающий рамки романтической беллетристики.
Трагичен образ Данилы Бурульбаша. Сам он не принадлежит по крови к роду колдуна. Однако на его любимую жену Катерину и маленького сына распространяется древнее проклятие. Данила погибает в самом начале повести, после первых же попыток спасти семью от страшного тестя: смертному человеку не дано остановить предопределенное свыше.
В мистической фантастике Н.В. Гоголя повесть «Страшная месть» занимает центральное место.
Повесть «Вий» из сборника «Миргород» по обилию сюжетных ужасов едва ли не превосходит ее, но в «Вие» все же нет аналогичной философской масштабности. Панночка — красавица дочь сотника и одновременно старуха-ведьма — напоминает гибрид несчастной панночки (тоже дочери сотника) и ее мачехи-ведьмы из «Майской ночи». Нечисть, которая до первых петухов безбоязненно хозяйничает в православном храме и в конце концов убивает бурсака Хому Брута, хотя он читает там Святое Писание, — все это вообще вызывало бы закономерное читательское недоумение. Но Гоголь подчеркивает, что изображает церковь, где «давно уже не отправлялось никакого служения». Несчастный бурсак Хома готовился в священнослужители, а жил сугубо земными интересами. В итоге он оказался беззащитен перед «чудищами».
«Иван Федорович Шпонька и его тетушка», «Старосветские помещики» и «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» — повести бытового характера. В «Старосветских помещиках» с проникновенным лиризмом изображена жизнь пожилой малороссийской дворянской пары. Афанасий Иванович Товстогуб и его жена Пульхерия Ивановна трогательно любят друг друга. Вскоре после смерти жены Афанасий Иванович тоже уходит из жизни, причем ему показалось, что та зовет его. В повести о нелепой ссоре двух приятелей Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича, из которых у первого голова «похожа на редьку хвостом вниз», а у второго — «на редьку хвостом вверх», бьет ключом великолепная гоголевская ирония. Юмор, оборачивающийся едкой сатирой, пронизывает здесь все, начиная со структуры речевых образов и заканчивая перипетиями сюжета. Спустя двенадцать лет постаревшие приятели продолжают судиться из-за того, что один когда-то назвал другого «гусаком».
Гоголь с образцовым тщанием работал над своими текстами. Это проявилось не только в том, что некоторые его произведения («Тарас Бульба», «Портрет») имеют по две творчески самостоятельных редакции. Мемуарист вспоминает, как Гоголь в дружеском кругу сам описывал принципы и обычный ход своей стилевой работы:
«Сначала нужно набросать все, как придется, хотя бы плохо, водянисто, но решительно все, и забыть об этой тетради. Потом, через месяц, через два, иногда и более (это скажется само собою) достать написанное и перечитать: вы увидите, что многое не так, много лишнего, а кое-чего и недостает. Сделайте поправки и заметки на полях — и снова забросьте тетрадь. При новом пересмотре ее — новые заметки на полях, а где не хватит места — взять отдельный клочок и приклеить сбоку. Когда все будет таким образом исписано, возьмите и перепишите тетрадь собственноручно. Тут сами собой явятся новые озарения, урезы, добавки, очищения слога. Между прежних вскочат слова, которые необходимо там должны быть, но которые почему-то никак не являются сразу. И опять положите тетрадку. Путешествуйте, развлекайтесь, не делайте ничего, или хоть пишите другое. Придет час: вспомнится заброшенная тетрадь: возьмите, перечитайте, поправьте тем же способом и когда снова она будет измарана, перепишите ее собственноручно. Вы заметите при этом, что вместе с крепчанием слога, с отделкой, очисткой фраз — как бы крепчает и ваша рука; буквы становятся тверже и решительнее. Так надо делать, по-моему, восемь раз. <...> Конечно, следовать постоянно таким правилам нельзя, трудно. Я говорю об идеале»1.
1 Берг Н.В. Воспоминания о Н.В. Гоголе//Русская старина. 1872. T. V. С. 124-125.
Сохранившиеся рукописи Н.В. Гоголя отображают именно такой ход его упорной творческой работы над текстом создаваемого произведения.
«Тарас Бульба» — вершина прозы Гоголя. Литературное значение этой великой повести вряд ли менее значения «Мертвых душ». В настоящее время распространена ее вторая, расширенная и переработанная, редакция 1842 г., но редакция из «Миргорода» имеет много оригинальных черт. По ряду признаков это, по существу, самостоятельное произведение. Последнее можно ощутить едва лишь соприкоснувшись с ее текстом. Для «миргородского» повествования характерна стремительность развития действия. Слог первой редакции в ряде случаев более романтически «раскрепощен» и напитан местным речевым колоритом.
Вот, например, как приветствует Бульба своих сыновей в «миргородском» варианте: «А поворотись, сынку! цур тебе, какой ты смешной!». В издании 1842 г. особенности устной речи главного героя литературно сглажены: «А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой!»
Впечатляющие различия наблюдаются и далее. Первая редакция в целом более лаконична. Так, здесь, когда Бульба повел приехавших сыновей в «светлицу», из нее «пугливо выбежали две здоровые девки в красных монистах». Это краткое упоминание развернуто во второй редакции следующим образом: «Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты. Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потом долго закрываться от сильного стыда рукавом». И далее во второй редакции повести будут регулярно уточняться, а главное — типизироваться психологические характеристики, детализироваться детали быта и т. д. и т. п.
Самое же главное состоит в том, что в редакции 1842 г. Н.В. Гоголь воплотил основные принципы заинтересовавшего его, как и Пушкина, реалистического письма. Свое любимое романтическое произведение он и переработал в духе реализма.
Действие повести отнесено в первой редакции в «в грубый XV век, и притом на полукочующем Востоке Европы», который во второй редакции переименован в том же месте текста в «тяжелый XV век на полукочующем углу Европы». В обеих редакциях поворотный момент сюжета — осада запорожцами польского города Дубно, где оказалась прекрасная полячка, в которую Андрий влюбился еще будучи в академии в Киеве. Сцена встречи Андрия с вышедшей из города через тайный подземный ход татаркой-служанкой развернута в значительной мере по-разному. Главное же — в различии мотивировок неожиданной перемены, происшедшей с младшим Бульбой.
В первой редакции совершающим измену младшим сыном Тараса руководит слепая страсть:
«— Она другой день уже ничего не ела.
— Как!
— Ни у одного из жителей в городе нет куска хлеба. Все давно уже едят одну землю.
— Спаситель Иисус! И вы до сих пор не сделали ни одной вылазки?
— Нельзя. Запорожцы кругом облегли стены. Один только потаенный ход и есть; но на том самом месте стоят ваши обозы, и если только узнают этот ход, то город уже взят. Панна приказала мне все объявить вам, потому что вы не захотите изменить ей.
— Боже, изменить ей! И я ее увижу! О!., когда бы мне не умереть только до того часу!»
Здесь, как видим, в Андрии клокочет любовный эгоцентризм. Он помышляет лишь о том, чтобы правдами или неправдами соединиться с предметом своих вожделений.
Во втором варианте повести татарка коварно апеллирует к сыновним чувствам Андрия:
«— Она другой день ничего не ела.
— Как?..
— Ни у кого из городских жителей нет уже давно куска хлеба, все давно едят одну землю,
Андрий остолбенел.
— Панночка видала тебя с городского валу вместе с запорожцами. Она сказала мне: «Ступай скажи рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко мне; а не помнит — чтобы дал тебе кусок хлеба для старухи, моей матери, потому что я не хочу видеть, как при мне умрет мать. Пусть лучше я прежде, а она после меня. Проси и хватай его за колени и ноги. У него также есть старая мать, — чтоб ради ее дал хлеба!»
Много всяких чувств пробудилось и вспыхнуло в молодой груди козака».
Во второй редакции появились также увиденные глазами Андрия страшные картины реалистически описанного голода в осажденном городе, его встреча с полячкой и т. п. Если в «миргородском» тексте полячка была в значительной мере условной романтической фигурой, то здесь Гоголь обрисовывает ее внутренний мир, создает ее характер. Прибавились и речи обезумевшего от любовной страсти Андрия перед полячкой:
«Кто сказал, что моя отчизна Украйна? Кто дал мне ее в отчизны? Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего. Отчизна моя — ты! Вот моя отчизна! И понесу я отчизну сию в сердце моем, понесу ее, пока станет моего веку, и посмотрю, пусть кто-нибудь из Козаков вырвет ее оттуда! И все, что ни есть, продам, отдам, погублю за такую отчизну!»
В первом издании Андрий изъяснялся проще: «Нет, моя панна, нет, моя прекрасная! Я не так люблю: отца, брата, мать, отчизну, все, что ни есть на земле, — все отдаю за тебя, все прощай! я теперь ваш! я твой! чего еще хочешь?»
В первом варианте повести Андрий, перейдя к полякам, неожиданно повел себя как «подлый трус», а это противоречит всему, что читатель успел узнать о данном персонаже повести. Во второй редакции он сражается со своими, как храбрый «витязь всех бойчее, всех красивее», но перед глазами у него одно: кудри прекрасной полячки. Характер его на сей раз реалистически выдержан автором до конца. Он мужественный воин, однако любовь к женщине из вражеского стана пересилила в нем любовь к родине.
В «миргородской» редакции последние обращенные к Андрию слова Тараса звучат так: «Ты думал, что я отдам кому-нибудь дитя свое? Нет! Я тебя породил, я тебя и убью! Стой и не шевелись, и не проси у господа Бога отпущения: за такое дело не прощают на том свете!» Во второй редакции Тарас не просто более краток в выражениях — из речи его убрана романтическая «цветистость», и она точно соответствует ситуации: «Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью!»
Резко различается в обеих редакциях ход последнего боя под Дубном и обстоятельства пленения Остапа.
В «миргородском» тексте повести окруженный Тарас «с обыкновенным своим хладнокровием, дал повеление сдвинуть обоз в кучу и окружить его несколькими рядами запорожцев. Этот маневр считался совершенством козацкой тактики и возбуждал всегда удивление даже в самых глубоких теоретиках тогдашнего военного искусства. Его цель состояла в том, чтобы скрыть тыл. Тут козаки никогда не были побеждаемы: окружая обоз непроломною стеною, они со всех сторон были обращены лицом к неприятелю». Однако пылкий Остап бросился вперед, вступил в рукопашную и был схвачен врагами. Тарас бросился ему на выручку, но упал израненный.
Во второй редакции подобного маневра (описанного Гоголем исторически не совсем точно) нет. Поодиночке гибнут в неравных схватках лучшие казаки: Мосий Шило, Степан Гуска, Бовдюг, Балабан, Павел Кукубенко и др. Однако дело идет к победе запорожцев, когда из города вылетает врагу на подмогу польский гусарский полк во главе с Андрием, на руке у которого шарф, подаренный полячкой. Покуда Тарас заманивает Андрия в лес, где и казнит его, полякам удается разбить оставшихся без командира запорожцев. Окружив лес, враги нападают затем на Тараса и Остапа. Сына одолевают «мало не восьмеро разом». Пробивавшегося к нему отца тяжело ранят, и он теряет сознание.
Придя в себя, Тарас сумел пробраться в Варшаву и в ответ на последний крик казнимого на площади сына: «Батько, где ты? слышишь ли ты?» — во всеобщей тишине ответил из толпы: «Слышу!»
Тарас появляется затем как беспощадный народный мститель «на границах Украйны» со ста двадцатью тысячами «козацкого войска» (в первой редакции с тридцатью тысячами). В конце концов его полк окружили пять полков поляков, когда Бульба «занял для роздыха оставленную развалившуюся крепость» (в первой редакции «полуразвалившуюся»).
Захваченного в бою толпой поляков Тараса враги притянули цепями к дереву, чтобы «спечь» на костре. Однако он увидел с высоты четыре челна на берегу Днестра и крикнул об этом отбивающимся казакам, чем спас своих товарищей. Гибель могучего казака предстает перед читателем как подлинная «оптимистическая трагедия»:
«А уже огонь подымался над костром, захватывал его ноги и разостлался пламенем по дереву... Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!»
«Тарас Бульба», где повествуется о народе и его врагах, о непобедимой силе народного патриотизма, не принадлежит к числу произведений Гоголя, внимательно изученных литературоведением1
1 Так, в книге Ю.В. Манна «Поэтика Гоголя» (М., 1978, 1988), ценной в ряде отношений, в связи с этим произведением вводятся лишь «проходные» наблюдения, а раздела, специально ему посвященного, нет.
«Петербургские» повести «Портрет», «Записки сумасшедшего», «Нос», «Шинель» и другие знаменуют блестящий успех Гоголя в создании произведений реалистической прозы, основоположником которой он стал наряду с Пушкиным. Фантастика здесь как бы перемещается из центра художественного построения, делаясь средством усиления и обрамления социальной и психологической проблематики.
Власть золота доводит до гибели талантливого художника Чарткова («Портрет»), В раме таинственного портрета ростовщика с пронизывающим взглядом обнаружились золотые монеты, которые помогли ему в первый момент. Однако затем он стал внутренне меняться, как живописец все более потакая вкусам публики. Постепенно «все чувства и порывы его обратились к золоту». Уже будучи академиком живописи, он увидел присланную из Италии великолепную картину русского художника. Попробовал написать что-то подобное сам и понял, что талант его выродился. Чартков обезумел от зависти и стал скупать лучшие картины, с наслаждением уничтожая их дома:
«Наконец жизнь его прервалась в последнем, уже безгласном, порыве страдания. Труп его был страшен. Ничего тоже не могли найти от огромных его богатств; но, увидевши изрезанные куски тех высоких произведений искусства, которых цена превышала миллионы, поняли ужасное их употребление».
Вторую часть «Портрета» составляет не менее страшная история, как заказал когда-то талантливому художнику этот портрет ростовщик, уверявший, что если работа будет закончена, «жизнь его сверхъестественною силою удержится в портрете». Живописцу было все более страшно работать над портретом. Когда он наотрез отказался его закончить несмотря на уговоры ростовщика, ему сообщили, что тот умер и его собираются хоронить «по обрядам его религии». Портрет же начал свой путь от владельца к владельцу, сея беду и несчастье.
В повести «Шинель» читатель знакомится с бедным и смешным немолодым чиновником «с лысинкой на лбу» Акакием Акакиевичем Башмачкиным, однотипность фигуры которого образу «маленького человека» Семена Вырина из «Станционного смотрителя» была констатирована еще при жизни Гоголя.
В его кротком: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — было «что-то такое преклоняющее на жалость». В этой фразе, как показалось одному не лишенному совести молодому чиновнику, «звенели другие слова: “Я брат твой”».
Служил Акакий Акакиевич ревностно и даже «с любовью». Течение жизни его пресеклось, когда грабители сняли с него новую шинель, которую он пошил у портного Петровича, экономя на всем. Когда полиция ничем ему не помогла, он попробовал пожаловаться некоему «значительному лицу», которое лишь распекло его: «Знаете ли вы, кому это говорите? понимаете ли вы, кто стоит перед вами?» После короткой болезни потрясенный Акакий Акакиевич умер, но затем в качестве страшного призрака явился «бедному значительному лицу» и ухватил его за воротник шинели, причем начальник от страха сам чуть не умер.
Обличительные мотивы, намеченные в произведениях, подобных «Портрету» и «Шинели», были подхвачены в 1840-е годы авторами натуральной школы («гоголевским направлением») в русской литературе.
В особенности же вдохновляла деятелей натуральной школы гоголевская поэма в прозе «Мертвые души». Это произведение блестящим образом ответило на современные общественные запросы.
На тему, почему Гоголь обозначил жанр «Мертвых душ» как поэму, существует много гипотез. Можно отметить мнение, согласно которому это связано с обилием в произведении так называемых лирических отступлений. Другая точка зрения исходит из предположения, что ироничный Гоголь намеревался последовательно спародировать внешние атрибуты романтической поэмы. У романтиков предполагался таинственный герой — и вот вам Чичиков: в гаданиях о том, кто же он, провинциальные чиновники доходят до абсурда (Наполеон, капитан Копейкин и пр.). Романтическая поэма предполагала стихотворный строй, действие переносила в экзотические земли — здесь же «обманутое читательское ожидание»: деловитое прозаическое повествование, развертывающееся в российской «глубинке». Соответственно название «Мертвые души» тогда пародирует романтическую мистику.
Скорее всего, слово «поэма» было рассчитано на целостную реализацию замысла, и автор намеревался в итоге написать «поэму о России», в широком смысле опоэтизировать Родину (достоверно известно, что предполагалось показать духовное возрождение Чичикова как главной «мертвой .души» повествования и вывести целый ряд положительных русских героев, «живых душ», современных «рыцарей без страха и упрека»),
Однако перед читателем лишь часть замысла — изданный при жизни автора первый том «Мертвых душ». В его пределах царит беспросветный гротеск, и читателя окружают настоящие монстры — помимо самого главного героя Чичикова, таковы губернские чиновники различного уровня и помещики Собакевич, Манилов, Ноздрев, Коробочка, Плюшкин. Автором то и дело создаются ситуации, являющиеся поводом для едкой сатиры на различные негативные стороны жизни тогдашней России — разумеется, на крепостное право, на чиновничьи злоупотребления и коррупцию, на малую просвещенность народа и т. д. и т. п.
Скопищем пороков является хитроумный Чичиков, которому родной отец дал когда-то следующее (что называется, из глубин любящего родительского сердца исторгнутое) наставление: «Не угощай и не потчевай никого, а веди себя лучше так, чтобы тебя угощали, а больше Всего береги и копи копейку: эта вещь надежнее всего на свете. Товарищ или приятель тебя надует и в беде первый тебя выдаст, а копейка не выдаст, в какой бы беде ты ни был. Все сделаешь и все прошибешь на свете копейкой».
В соответствии с сюжетом первого тома «Мертвых душ» Чичиков упорно и последовательно «прошибает копейкой» загадочное мероприятие: оформление актов на покупку у губернских помещиков умерших, но еще значащихся по необновленным бюрократическим бумагам живыми, крепостных крестьян. Стоит это ему не слишком дорого (например, прекраснодушный Манилов просто «передает безынтересно», то есть дружески дарит Чичикову «мертвые души» — предварительно поинтересовавшись, впрочем, «не будет ли эта негоция несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России»).
Смысл действий Чичикова в конце-концов раскрывается автором. Оказывается, служа ранее поверенным, тот осознал, что при закладе разоряющимся помещиком имения в казну можно провести по бумагам как якобы живых (получив и за них деньги) недавно умерших, но еще числящихся по ревизским сказкам живыми, крепостных. Чичикову и пришла на ум грандиозная афера:
«Да накупи я всех этих, которые вымерли, пока еще не подавали новых ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да, положим, опекунский совет даст по двести рублей на душу: вот уж двести тысяч капиталу! А теперь же время удобное, недавно была эпидемия, народу вымерло, слава богу, немало».
Есть сведения, что идея сюжета была подсказана Н.В. Гоголю А.С. Пушкиным. Однако развернут сюжет «Мертвых душ» так, как был к этому способен только Гоголь. Разъезжая по губернии, Чичиков наблюдает лица, по своему колориту сравнимые с Простаковыми и Скотиниными. Со времен фонвизинского «Недоросля» «дворяне злонравные» не подвергались литературному осмеянию такой степени хлесткости. Сам Чичиков — фигура нового буржуазного типа, хищник особой природы. Логика его действий ставит окружающих в тупик — отсюда уже упоминавшиеся самые фантастические предположения чиновников о том, кто он на самом деле — от Наполеона до капитана Копейкина.
Вставной «Повести о капитане Копейкине» Н. В. Гоголь придавал огромное значение. Три сохранившихся редакции «Повести» подвергались многократным попыткам исследователей осмыслить это авторское к ней отношение1 Видимо, в рамках дошедшего до нас текста «Мертвых душ» философско-символическая сила образа капитана Копейкина проявляет себя не полностью. Так, в контексте первого тома произведения вполне закономерны ассоциации перипетий «Повести», например, со злоключениями героя «Шинели» или с уходом в разбойники главного героя пушкинского романа «Дубровский». Разумеется, они ничего не снижают в «Повести», но и не способствуют той или иной глобализующей ее значение интерпретации. Образ капитана Копейкина мог быть рассчитан автором на восприятие в масштабах полностью реализованного замысла «Мертвых душ». Проверить это предположение невозможно, поскольку второй том произведения безвозвратно утрачен. Однако в сохранившихся фрагментах выступают некоторые персонажи, составляющие противоположность бездушному «вельможе», выславшему Копейкина из столицы с фельдъегерем (например, генерал-губернатор)2.
1 Из литературы, посвященной «Повести», укажем на работу: Лотман ЮМ.
«Повесть о капитане Копейкине» (Реконструкция замысла и идейно-композиционная функция// Ученые записки Тартуского государственного университета. 1979. Вып. 467.
2 Персонажи из черновых фрагментов второго тома отнюдь не безжизненны и безлики. Упомянем фигуры Петра Петровича Петуха, старика Муразова, «лихача» Самосвистова и др.
Именно реалистическая проза Н.В. Гоголя послужила авторитетным образцом для молодых писателей начала 1840-х годов, группировавшихся вокруг В.Г Белинского.
Среди пьес Н.В. Гоголя выделяется замечательная комедия «Ревизор», по сей день остающаяся классикой русской драматургии. Ее персонажи — городничий, судья, смотритель училищ, попечитель богоугодных заведений идр. — из того же гротескового художественно-сатирического мира, что чиновники и помещики написанного позже первого тома «Мертвых душ». Ощутима также их связь с образами судейских чиновников из комедии гоголевского земляка В. В. Капниста «Ябеда». Отдельно от них здесь стоит фигура проезжего мелкого чиновника Хлестакова, принятого за приехавшего «инкогнито» столичного ревизора.
Василий Васильевич Капнист (1758-1823) — поэт, сын малороссийского помещика, друг Г.Р. Державина. Лучшее произведение — стихотворная сатирическая комедия «Ябеда» (вероятно, 1794). Наиболее полный сборник лирических стихов — «Лирические сочинения» (1806). Капнист участвовал в «Беседе любителей русского слова».
Хвастовство Хлестакова, рассказывающего о себе различные небылицы, настолько фантастично, что именно поэтому принимается другими персонажами за чистую монету. Зато читатель и зритель всех эпох непременно помнит «тридцать пять тысяч одних курьеров», «суп в кастрюльке», якобы доставляемый Хлестакову «из Парижа», и тому подобные блестящие порождения гоголевского остроумия.
А.А. Потебня в свое время уделил явлению «хлестаковщины» специальное внимание. Он писал: «В “Ревизоре” городничий и Артемий Филиппович просто лгут сознательно и, так сказать, трезво; но Хлестаков... доходит до опьянения ложью»1.
Тут же Потебня отметил склонность к сильным преувеличениям в характере самого Гоголя, в молодости неоднократно уверявшего, что пишет то многотомную историю Малороссии, то «историю средних веков» «томов из восьми, если не из девяти» и т. п. Подобные факты Потебня связал с известным признанием Гоголя, сделанным в 1840-е годы, что тот свои недостатки передал «своим героям, их осмеял в них» и тем сам от этих недостатков избавился. Все это напоминает о сложной творческой природе образной системы произведений Н. В. Гоголя и, в частности, сложности образа Хлестакова2.
1 Потебня АЛ. Теоретическая поэтика. М., 1990. С. 261.
2 См. также иной подход к теме Хлестакова в работе: Лотман ЮМ. О Хлестакове// Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 369. Тарту, 1975.
Гоголь-прозаик оказал огромное влияние на творчество М.Е. Салтыкова-Щедрина, А. Белого, М.А. Булгакова и др. Художественный опыт Гоголя сохраняет важность и для писателей начала XXI века. Драматургия Гоголя продолжила и подняла на новую ступень творческие открытия А.С. Грибоедова, а сама послужила образцом для комедий А.Н. Островского. Н.В. Гоголь — классик русской литературы, более чем на столетие вперед определивший основные пути ее развития.