В недавнем прошлом в основе характеристики историко-литературного процесса в России лежали события политической истории. В настоящее время звучит призыв развести историю литературы с историей общественной мысли, раскрыть в ней эволюцию повествовательных и поэтических форм, жанров. Разумеется, для литературы как искусства слова имманентное (внутреннее) развитие наиболее важно, только на основе его данных можно представить глобальную картину художественной эволюции как смену литературных направлений и стилей. Но прав и известный польский русист Анджей Дравич: невозможно сегодня делать вид, что, например, в 1953 г. (смерть Сталина, ослабление тоталитарного режима) культурные тенденции изменились вследствие перемены литературных стилей. Бывают эпохи, когда социальные катаклизмы приобретают первостепенное значение для судеб искусства; его развитие вписывается в общую парадигму времени, о котором пророчески писал Александр Блок в поэме «Возмездие»:
Двадцатый век... - еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла...
Русская литература ХХ в. неотрывна от трагической истории России, поэтому в основу ее периодизации положены наиболее резкие повороты в жизни общества. Надо, однако, помнить, что реалии жизни, сколь значительны они ни были, непосредственно сказываются лишь на литературной жизни, на мироощущении художника, но в художественном творчестве в основном проявляются лишь исподволь, с течением времени. Для методологического обоснования периодизации литературы важна соотнесенность общественно-исторических и имманентных факторов литературного развития.
Еще одно предварительное замечание. Жесткой периодизации, которая обретает вид некой самодовлеющей хронологической сетки, наброшенной на живую плоть литературы, современные исследователи противопоставляют циклизацию, при которой не деформируются естественные связи между явлениями. При этом учитывается множественность смыслов происходящих в литературе процессов, образующая некое сверхъединство. Это избавляет от упрощенно-прямолинейной подачи «общих черт» того или иного периода. Отсюда внимание к «узлам» (К. Эрберг) - достаточно хаотичным явлениям переходности, при которых сосуществуют явления завершающихся и зарождающихся литературных эпох. Своеобразие русской литературы ХХ в. и определяется таким «узлом» - широко понимаемым порубежьем, включающим в себя и 1890-е гг. и 1900-е. Тем самым литературоведение отходит от «одномоментной» трактовки границ между литературными эпохами.
В этот период завершился литературный XIX в., представленный творчеством Л. Толстого, А. Чехова, В. Короленко и, одновременно, начался литературный ХХ в. - предмет нашего учебного курса. В определении нижней границы литературного ХХ в. недостаточно назвать какой-то один год. В советском литературоведении с его политическими приоритетами литературным рубежом считался 1895 г. - год образования ленинского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Но и год публикации книги Д.С. Мережковского «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (Пб., 1893) - лишь звено общей цепи, укорененной в целом десятилетии. Это хорошо понимал еще известный ученый начала прошлого столетия С.А. Венгеров, автор специальной статьи по данной проблеме и редактор основополагающего литературоведческого труда1, включающего в себя и характеристику 1890-х гг. В наши дни глубокую характеристику эпохи порубежья дает В.А. Келдыш: «Решающий сдвиг произошел с возникновением принципиально новой художественной структуры (оппозиция «реализм-модернизм»), под знаком которой развивался весь последующий отечественный художественный процесс.».
Исследователь подчеркнул, что именно это обстоятельство «позволяет считать началом новой литературной эпохи последнее десятилетие XIX в.»2
Отошел в прошлое и такой популярный ранее рубеж литературных эпох, как 1917 г. Последний делил историю русской литературы ХХ в. на два изолированных курса; дробилось даже монографическое изучение творчества отдельных писателей - Блока, Горького, Маяковского, Есенина, А. Толстого. 1910-е и 1920-е гг. резко противопоставлялись друг другу, ибо 1917 г. трактовался как начало «новой эры в художественном развитии человечества». Но был ли 1917 г. рубежом, определяющим периодизацию литературы? На это событие откликнулась прежде всего поэзия, наиболее чуткая к происходящим общественным катаклизмам: Блок, Маяковский, Есенин, Белый - перечень имен будет достаточно обширным. Но кардинальных перемен в литературном процессе сразу произойти не могло. В таком случае 1917 г. - лишь важнейшая историческая дата в рамках указанного периода; то же можно сказать и о 1922, и о 1925 гг., которые теперь в научной и учебной литературе нередко отмечаются как рубежные. Однако если говорить о конкретном годе (хотя один год вряд ли может быть рубежным), то целесообразно назвать 1929 г. Важность именно этой даты хорошо видится как со стороны (польские русисты считают, что период более или менее нормального существования истории русской литературы продолжался до 1929 г.), так и изнутри самой литературы. В 1929 году в связи с изменением политической обстановки стало ясно, что потерпели крах надежды А. Ахматовой на издание двухтомника ее стихотворений. Добавим, что на этот год пришлись разгром школы В. Переверзева и трагический перелом в истории крестьянской России.
Таким образом, первый этап в русской литературе минувшего столетия может быть определен как «Литература первой трети ХХ в.». Наша позиция3, вызвавшая бурные дискуссии в начале 1990-х гг., в настоящее время подкрепляется выводами зарубежных литературоведов4 и отечественной практикой выносить понятие «русская литература первой трети ХХ века» в название трудов5. Основным аргументом в обосновании такой периодизации является сама возможность целостной характеристики литературы первой трети века, чему посвящена данная глава. Пока же приведем некоторые аргументы и из сферы литературной жизни6.
1 Русская литература ХХ века. В 3 т. / Под ред. С.А. Венгерова. - М., 1914-1918.
2 Русская литература рубежа веков (1890-е - начало 1920-х годов). В 2 кн. Кн. 1 / Отв. ред. В.А. Келдыш.- М., 2000. - С. 8.
3 Егорова Л.П. К проблеме периодизации русской культуры ХХ века // Проблема эволюции русской литературы ХХ века. - М., 1994. - С. 59-60.
4 Historia literatury rosyjskiej XX wieku / Praca zbiorowa pod red. Andrzeja Drawicza. - Warszawa, 1997.
5 См.: Богомолов Н.А. Русская литература первой трети ХХ века. Портреты. Проблемы. Разыскания. - Томск, 1999; Русская литература первой трети ХХ века в контексте мировой культуры. - Екатеринбург, 1998; Давыдова Т.П. Творческая эволюция Евгения Замятина в контексте русской литературы первой трети ХХ века. - М., 2000; Заманская В.В. Экзистенциальное сознание в русской литературе первой трети ХХ века. - Магнитогорск, 1999; Русская художественная культура первой трети ХХ века: грани синтеза. - Киров, 2001; Русская художественная культура первой трети ХХ века. Проблемы межвидовой поэтики. - Киров, 2001; Иванюшкина И.Ю. Утопическое сознание в русской литературе первой трети ХХ века. - Саратов, 1996; Воронин В.С. Взаимодействие фантазии и абсурда в русской литературе первой трети ХХ века. - Волгоград, 2000; и др.
6 Обращаем внимание читателей на новую серию изданий ИМЛИ РАН, отражающую всю полноту фактов литературной жизни в России: Летопись литературных событий в России конца XIX - начала ХХ в. 1891 - октябрь 1917. Вып. 1. 1891-1900 / Ред.-сост. М.Г. Петрова. - М., 2002 и последующие выпуски.
Для развития литературы имела значение сама атмосфера революционной эпохи, которая началась не в 1917-м, а в годы, предшествовавшие Первой русской революции. Последнюю раньше рассматривали как «репетицию» Октября, между тем некоторые современные политологи не без оснований считают, что начало поистине нескончаемой Гражданской войны в России, сказавшейся и на содержании литературных произведений, и на судьбах их творцов, приходится не на 1917-ый, а на 1905 г. Первая русская революция оказала колоссальное влияние на самосознание писателей, начавших активную борьбу с цензурой, многократно усилила социальную активность искусства. Цензура осталась, но права ее были существенно ограничены. К 1913 г. в стране имелось уже 575 независимых издательств. К 1917 г. в России все классы и их партии имели собственные, независимые от правительства газеты. Февральская революция также оставила определенный след в литературной жизни. Завоеванная Февральской революцией свобода печати была закреплена Временным правительством (Постановление от 27 апреля 1917г.).
Находившиеся в оппозиции большевики в апреле 1917г. издавали 17 ежедневных газет тиражом 1,4 млн. экземпляров.
Приветствуя прежде всего свободу слова, писатели тем не менее увидели угрозу ей как в нарастающей анархии, так и в агитации большевиков. Характерно письмо К. Паустовского от 25 апреля 1917 г. Став свидетелем бесчинства солдат, он замечает: «Тогда первый раз стало тревожно. Достоин ли русский народ принять свободу?..» После описания большевистского митинга Паустовский размышляет: «... Неужели народ, переживший счастье революции, народ, которому открыли, дали возможность небывалого духовного перерождения, неужели он впитает эту брызжущую ненависть... Провозгласив принцип братства, прежде всего стали искать врагов».
Летом 1917 г. вышли статьи Е. Чирикова «Что вы молчите?», призывающая правительство к решительным действиям против большевиков, и В. Вересаева «Бей его!», направленная против самосудов. Осенью цензурные запреты возобновились, но участь слабого Временного правительства была решена.
Октябрь внес изменения в литературную жизнь сразу и большие. Следуя логике революционного переворота, большевики отреклись от прежних лозунгов свободы печати, и все буржуазные газеты, по свидетельству Джона Рида, были сброшены с печатных машин. 27 октября (9 ноября) вышел Декрет о печати, и хотя запреты объявлялись лишь временной мерой, общественность отреагировала на них однозначно. В Петрограде вышла однодневная «Газета-протест», в которой выступили В. Короленко, Ф. Сологуб, З. Гиппиус, Д. Мережковский. Выражая всеобщее чувство стыда и негодования, В. Короленко назвал партийную цензуру худшей и самой унизительной из цензур. З. Гиппиус полагала, что перед писателями стоит все та же стена, «хотя окрашенная не в белый, а в красный цвет».
Начались аресты журналистов, что вызвало серьезные разногласия между Луначарским и Лениным; острая борьба мнений о свободе печати захватила ЦИК. 19 ноября 1917 г. прошел многолюдный митинг в Москве, а Союз писателей принял специальную резолюцию, опубликованную в газете «Утро России». Спустя неделю аналогичный митинг прошел в Петрограде, где с блестящей речью выступил Д. Мережковский: «Из убитого самодержавия романовского вышел упырь самодержавия ленинского».
В мае 1919 г. был создан Гослитиздат, что означало государственную монополию на издательскую деятельность, а в 1922 г. - Главлит (цензурный комитет). Писатели продолжали сопротивляться . В 1921 г. Союз писателей подготовил первый номер «Литературной газеты»8, где Е. Замятин с возмущением констатировал: «Вольная птица - литература - вырождается в домашнюю утку», - и протестовал против «гильотины слова». И хотя этот номер «Литературной газеты» не увидел света, но он свидетельствовал о серьезной и планомерной борьбе писателей за свободу слова, тогда как в 1930-е гг. подобных акций уже не было. По словам Святополка-Мирского, русская литература после 1917 г. дала урок благородной, терпеливой и мужественной отваги.
7 См.: Протесты Всероссийского союза писателей против цензурного террора (1920-1921) / Публикация А. Блюма // Вопросы литературы. - 1994. - №4. - С. 275-289.
8 Опубликован в наши дни: Литературное обозрение. - 1991. - №2. - С. 96-112.
Конечно, творческой свободы после революции стало меньше, появились зловещие факты массовых, хотя и кратковременных арестов литераторов; трагично закончилось «таганцевское дело», предопределившее судьбу Н. Гумилева. Указанные факты - лишь один из примеров крупномасштабного террора новой власти, когда «смертная казнь... была восстановлена в пределах, до которых она никогда не доходила и при царском режиме» (С. Мельгунов, «Красный террор»). Но в отличие от 1930 -х гг. факты литературного творчества, в вину писателям не вменялись и не становились поводом для расстрела. Что касается арестов, то не будем сбрасывать со счетов и преследование писателей в начале века, когда в тюрьмах и ссылках побывали не только Горький, Серафимович, Маяковский, но и Бальмонт, Андреев, Замятин и др. В автобиографии 1926 г. Е. Замятин писал: «Сидел в одиночке пока всего только два раза: в 1905-1906 гг. и в 1922 г.; оба раза - на Шпалерной и оба раза по странной случайности в одной и той же галерее». Кроме того, революционные репрессии в литературной среде после революции были не сопоставимы с чистками писательских организаций, начало которым положил рубеж 1920-1930-х гг. В действиях властей еще было много непоследовательного: Троцкий на многие десятилетия задержал выход в свет повести М. Пришвина «Мирская чаша», считая, что с политической точки зрения она «сплошь контрреволюционна», но он же добивался отмены запрета на издание повести Б. Пильняка «Иван да Марья». Сталин питал непонятную с общепринятой «пролетарской» точки зрения слабость к пьесе М. Булгакова «Дни Турбиных», хотя «Собачье сердце» и «Белая гвардия» были запрещены. В 1926 г. у подписчиков отбирали экземпляры «Нового мира» с опубликованной в ней повестью Б. Пильняка «Свет непогашенной луны», но пять-десять лет спустя даже сам факт появления в печати подобного произведения был уже немыслим. Роман В. Вересаева «В тупике», раскрывающий правду не только о белом, но главным образом о красном терроре, напечатали с разрешения верховной власти, и до конца 1920-х гг. он выдержал восемь изданий, только позже его запретили и изъяли из библиотек. Все статьи расстрелянного большевиками Н. Гумилева были собраны в отдельную книгу «Письма о русской поэзии» (Пг., 1923) - факт, также невозможный в 1930-е гг. К тому же примеры цензурных запретов в 1920-е гг. (при всем том, что в 1922 было создано главное управление по делам печати) по своим масштабам вряд ли выходили за рамки того, что происходило в 1910-е гг.: тогда не только «Облако в штанах» В. Маяковского вышло «перистым», потому что «цензура в него дула», но и посмертное издание произведений Л.Н. Толстого подверглось цензурированию, были запрещены пьеса Блока «Незнакомка» и отдельные его стихи.
Цензурные запреты в 1920-е гг. еще не исключали полемики и возможностей ведения дискуссий. Большинство писателей составляли оппозицию новому режиму. Были, конечно, известны исключения (свидетельствующие, кстати, об очень важных сдвигах в культурной парадигме): В. Брюсов, А. Блок, В. Маяковский, С. Есенин, Н. Клюев, отчасти А. Белый, первое время - В. Ходасевич, но считать всю русскую поэзию пробольшевистской было нельзя. По свидетельству ЧК 70% петроградской интеллигенции «стояло одной ногой в стане врага» и не помышляло о сотрудничестве, стараясь жить, по выражению В. Шкловского, «мимо большевиков». В Москве на заседании «Среды» в декабре 1917 г. из кружка буквально был изгнан А. Серафимович за сотрудничество в большевистской газете «Известия». Октябрьский штурм Зимнего воспринимался многими как кровавая и страшная альтернатива подлинной революции - Февральской: «Народ, безумствуя, убил свободу, и даже не убил - засек кнутом?» - писала Зинаида Гиппиус, сопровождая стихи пророчеством: «И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой, Народ, не уважающий святынь!»
Борьба писателей за свободу слова была неотрывна от протеста против террора в целом. Даже М. Горький, признанный «буревестник» революции, певец класса, во имя которого она якобы совершалась, открыто выразил свое отношение к революционному террору. Его «Несвоевременные мысли» можно сопоставить с «Окаянными днями» И. Бунина, с «Письмами Луначарскому» В. Короленко. В дневнике К. Чуковского зафиксировано: «Ругают большевиков все - особенно большевик Горький». Осознав свое бессилие перед террором Зиновьева, Горький, по настоянию В.И. Ленина, в 1922 г. уехал за границу.
Первая волна русской эмиграции набирала силу, раскол русской интеллигенции и русской литературы становился трагической реальностью. И все же в 1926 г. Святополк-Мирский еще рассматривал обе ветви литературы как единую: «Мы не щепки в бурю, а клетки одного организма». В первой половине 1920-х гг. еще не было железного занавеса, который надолго разделил русскую литературу на два изолированных потока, продолжался плодотворный период сотрудничества писателей, оставшихся в России и эмигрировавших из нее, не прерывалось личное общение. Пик эпистолярия Цветаевой и Пастернака пришелся на 1926 г. Книги писателей - эмигрантов печатались в России; в числе последних, вышедших в СССР, была «Митина любовь» И. Бунина, изданная в Ленинграде в 1926 г., а советские авторы печатались за рубежом, прежде всего в Берлине, где обосновались известные дореволюционные издательства Гржебина и «Петрополис». Статьи В. Маяковского, Б. Пильняка, И. Эренбурга печатались в берлинском журнале «Новая русская книга», ибо создатели журнала видели в нем «мост, соединяющий русскую и зарубежную печать». Между эмигрантскими писателями и советскими, приезжавшими в Берлин, не во всех случаях можно было провести строгую грань.
Единство литературного развития в метрополии и за рубежом подтверждается состоянием литературной критики. Эмигрантская критика проявляла естественный интерес к произведениям, выходившим в России, а советские журналы, особенно «Печать и революция», подробно освещали литературную жизнь русского зарубежья. В 1920-е гг. и по ту сторону границы давались оценки - в том числе и положительные - многим произведениям советской литературы, а колоритная фигура князя Д. Святополка-Мирского, вернувшегося в СССР в 1932 г. и расплатившегося за это жизнью, олицетворяет собой своеобразное единение этих двух потоков русской критической мысли. Только в 1930-е гг. критика стала проводником литературного террора, средством ликвидации инакомыслия и, как было справедливо замечено, лучшие критики 1920-х гг. А. Воронский и В. Полонский не стали критиками 1930-х. Переходя к дискуссии с заранее заданным решением9, она фактически слилась с цензурой10. Именно тогда началась эпоха литературного террора: если раньше, говоря словами В. Ходасевича, цензура и критика преследовали лишь вредное, то теперь вредным объявлялось бесполезное для властей. Запреты дополнялись (это было самое страшное) подробнейшими указаниями, что и как должен писать подцензурный автор. Такая ситуация прежде всего сказалась на судьбе сатиры, достигшей заметных успехов в 1920-е гг. (Зощенко, Ильф и Петров, Платонов, Маяковский).
9 Кормилов С.И., Скороспелова Е.Б. Литературная критика в России ХХ века (после 1917 года). - М., 1996. - С. 10-14.
10 См.: Блюм А.В. Советская цензура в эпоху тотального террора. 1929-1953. - СПб., 2000. - С. 195.
При характеристике русской литературы 1920-х гг., органически связанной с предшествующими десятилетиями, надо учесть и то, что в период НЭПа - с 1921 г. возродились частные издательства, которые просуществовали до 1931 г. Именно в этот год изменилась издательская модель, изменилось законодательство, а до этого положение дел было более или менее сносным. Как бы ни свирепствовали цензура и рапповская критика, у писателей, пока работали частные издательства, оставалась возможность материальной независимости. Тенденции жесткого контроля власти над литературой в полной мере сказались на творчестве писателей только в 1930-е гг., позволяя выделить первую треть ХХ в. как целостный период литературного развития.
Итак, мы предлагаем следующую периодизацию русской литературы первой половины ХХ в.
1. Литература первой трети ХХ в.
На рубеже веков, начиная с 1890-х гг., в русской литературе формируется новый тип художественного сознания - модернизм. Наряду с традиционным реализмом возникают новые литературные течения - символизм, акмеизм, футуризм, «пролетарская литература», впоследствии получившая название литературы социалистического реализма, и др. Определение «эпоха модернизма» подразумевает указанное многообразие художественных тенденций и течений. Взаимодействуя между собой, они оказывали влияние на традиционные формы искусства (реализм начала века нередко называют неореализмом).
Трудно переоценить значение этого периода в истории отечественной литературы, давшего блестящие созвездия писательских имен. Для многих писателей-классиков это был период, в котором определился их творческий путь (Горький, Бунин, Белый, Цветаева, Пастернак, Ахматова и мн. др.), а в ряде случаев и завершился (у Андреева, Гумилева, Блока, Есенина, Маяковского). Новая генерация писателей, пришедшая в литературу в 1920-е гг., впитала плодотворный дух художественного плюрализма и, несмотря на унифицирующее воздействие идеологии победившего большевизма, представлена многими яркими творческими индивидуальностями (М. Булгаков, А. Платонов, М. Шолохов, А. Фадеев, К. Паустовский, М. Зощенко, Л. Леонов, А. Фадеев и др.). Почти до конца периода сохранялись живые творческие связи с писателями русского зарубежья (И. Шмелев, Б. Зайцев, И. Сургучев); русская литература обогатилась новыми именами (В. Набоков, Г. Газданов, М. Алданов и многие другие), также во многом определившими художественные открытия первой трети ХХ в.
2. Литература 1930 -1940-х гг.
В условиях господства тоталитарного режима установилось безраздельное царство нормативной «эстетики» социалистического реализма. Это была пора жесточайшей цензуры и травли инакомыслящих на государственном уровне, пора писательских покаяний, откровенной политической конъюнктуры и массовых репрессий. В сталинских застенках погибли П. Васильев, Н. Клюев, С. Клычков, И. Бабель, О. Мандельштам, И. Катаев и многие-многие другие.
В этот период продолжали творить крупные писатели дооктябрьской России - А. Толстой, М. Пришвин, А. Ахматова, Б. Пастернак - и сформировавшиеся в 1920-е гг. - М. Булгаков, А. Платонов, М. Зощенко, Л. Леонов, М. Шолохов, А. Фадеев. Однако ликвидация художественного плюрализма, образование подконтрольного ЦК партии Союза советских писателей (1934) пагубно сказались на творческой судьбе и некоторых писателей, успешно дебютировавших в 1920-е гг. (Э. Багрицкий, Ю. Олеша, Н. Тихонов) и особенно на судьбе дебютантов 1930-х гг. Даже учитывая, что именно это поколение понесло в годы войны невосполнимую утрату потенциальных художественных открытий, единственность состоявшейся, по большому счету творческой судьбы А. Твардовского, свидетельствует о трагизме ситуации как в литературе, так и в обществе в целом.
В рамках периода идейно значимы героико -трагические годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг., давшие блестящую публицистику, фронтовую новеллу (А. Толстой, Л. Соболев и др.), поэзию А. Твардовского, О. Берггольц, М. Исаковского, первые опыты военной прозы, пьесы Л. Леонова, Е. Шварца и др.
Трагизм литературной ситуации, сложившейся в 1930-е гг., усугубило первое послевоенная действительность (Постановление ЦК ВКП(б) 19461948 гг. о литературе и искусстве, травля Ахматовой и Зощенко). Несмотря на отдельные удачи послевоенной литературы (В. Некрасов, В. Панова), кризисное состояние литературы социалистического реализма не могли скрыть десятки Сталинских премий в области литературы и искусства.
«Серебряный век» - метафора или реальность?
С проблемой периодизации связан и вопрос о корректности определения серебряный век, получившего широкое распространение в постсоветский период. Первоначально он связывался только с поэзией, а в дальнейшем стал синонимом русской литературы ХХ в. дооктябрьского периода. В своей вузовской практике автор этих строк всегда подчеркивал, что понятие серебряный век - не хронологическое, а оценочное, ибо трудно согласиться, например, с тем, что в сборник «Сонет серебряного века» (М., 1999) включены сонеты Д. Бедного, что в обзорных статьях по данной проблематике значилось имя Маяковского, разрушающего традиционные для этого «века» поэтические каноны. Определение поэзия Серебряного века, на наш взгляд, может быть соотнесено лишь с произведениями символизма, акмеизма, эгофутуриста И. Северянина или реалиста И. Бунина, то есть выборочно, в том эмоциональном ключе, который использовал Горький, говоря о таланте Бунина, «прекрасном, как матовое серебро». Тем не менее даже в «Энциклопедии для детей» (М., 2000) серебряный век определяется как «период расцвета русской литературы в начале ХХ века», хотя в конкретной статье «Что такое литература серебряного века?» он в основном соотнесен только с символизмом.
Еще более безоглядным было употребление этого понятия за рубежом: в кругу русской эмиграции и зарубежных русистов оно стало популярным с конца 1950-х гг., и даже том известной «Истории русской литературы» (1995) под ред. Жоржа Нива, Витторио Страды и др., написанный еще в 1980-е гг., назывался «Серебряный век», хотя содержит главы не только о модернистах, но и о А. Чехове, Л. Андрееве, И. Бунине, Н. Евреинове, В. Хлебникове, А. Крученых, группе «Сатирикон», о религиозных философах и критиках этого периода. Известен и ряд отечественных изданий11. Появление термина связывали с именами то Н. Оцупа, то, как в упомянутой энциклопедии, с именем другого эмигранта - К. Маковского, издателя дореволюционного русского журнала «Аполлон». И вот в 1997 г. за рубежом вышла книга (далеко не единственная по этой теме) Омри Ронена «Серебряный век как умысел и вымысел», вскоре переведенная на русский язык. Ее появление стимулировало и отечественную мысль12.
11 Серебряный век русской поэзии. - М., 1994; Серебряный век в России. - М., 1993; Воспоминания о серебряном веке - М., 1993; Эткинд А. Содом и Психея. Очерки интеллектуальной истории серебряного века. - М., 1996 и др.
12 См. дискуссию: Новое литературное обозрение. - 2000. - № 46.- С. 231-254.
В критике отмечалось, что О. Ронен впервые провел исчерпывающее исследование истории понятия серебряный век и подверг критическому анализу все представления о нем, укоренившиеся за рубежом и в России. Он дал резкую критику вышедшей в парижских «Числах» статьи Н. Оцупа «Серебряный век» (1933), ставшей прецедентом употребления данного термина как синонима русской дооктябрьской литературы. Эстафету от Оцупа принял В. Вейдле в эссе «Три России» (1937), затем С. Маковский в уже упомянутых воспоминаниях.
Между тем, как показало скрупулезное исследование Ронена, первая градация: «Пушкин - золото, символизм - серебро» принадлежала футуристу Глебу Мареву и относится к 1913 г., а в строго литературоведческом плане вопрос о серебряном веке касается не только русской литературы ХХ в., но прежде всего - предшествующего. Указанное понятие входило в критический словарь 1890-х гг. и относилось в основном к «эпохе Фета» - к Фету, Майкову, Щербину, Мею, Полонскому, А. Толстому, А. Плещееву. Владимир Соловьев, разбирая поэзию К. Случевского, пользовался им без каких-либо оговорок и уточнений. В. Розанов расширил объем понятия, включая в него прозу Тургенева, Гончарова.
Русская критическая мысль 1920-х гг. (В. Пяст, Иванов-Разумник) к Серебряному веку относила прозу «серапионов», Эренбурга, последователей Гумилева. Среди тех, кто выступал против расширительного истолкования понятия применительно к характеристике русской литературы начала ХХ в., были профессора-эмигранты Г. Струве и Р. Якобсон; не употреблял его и известный критик Святополк-Мирский (он говорил о «втором золотом» веке в русской литературе).
Современный читатель, привычно пользующийся определением серебряный век, не замечает в нем выявленных Роненом сложных оттенков смысла, а имеет в виду высшую степень художественных достижений литературы начала ХХ в., не столько траекторию реальной эволюции литературы, сколько мифологическую ее проекцию (Г. Рылькова), средоточие культурной памяти об этой эволюции, распространившуюся на первую треть ХХ в13. В.А. Келдыш, напоминая, что литературоведческие термины часто очень условны, принимают в себя самые разные смыслы, связывает с этим понятием не только знак качества, но и особую целостность литературы конца ХІХ - начала ХХ в., которая понимается им как сосуществование систем, открытых чужому опыту («граница не на замке»), но и не настолько открытых, чтобы было возможно размыть их оппозицию друг другу, а также те черты общности, которые образуют фундамент литературной эпохи: «Мы не проецируем их на вообще все, что было в литературе этого времени, а лишь на то, что определяло лицо процесса»14. Понятие «Серебряный век» может считаться литературоведческим термином, но вряд ли нужно придавать ему излишне категорическое значение, стремиться к его логическому обоснованию. Понимать его следует не более чем метафору, осознавая всю его условность, в чем нас окончательно убедила книга Омри Ронена.
13 Так, В. Николаенко утверждает, что художественные тенденции Серебряного века доминируют до конца 1920-х гг. и говорит, что разрыва между серебряным веком и советской литературой до 1930 г. не было (Новое литературное обозрение. - 2000. - № 45-46. - С. 245).
14 Русская литература рубежа веков (1890 - начало 1920-х гг.). В 2 кн. Кн. 1. - М., 2000. - С. 29.
Поиски новой философской парадигмы
На рубеже ХІХ-ХХ столетий произошла смена парадигм во всех областях знаний: теория относительности, открытие делимости атома, идея преодоления земного притяжения. Осознание человечеством своей связи с космосом подвергло радикальному пересмотру взгляд на человека лишь как на феномен земного существования. Понимание его как существа космического оказало влияние на художественную концепцию личности. Устремленность от истории к космосу подняла на новую высоту проблему общечеловеческого. Это предопределило отход от философии позитивизма, начались поиски новой мифологии, отражающей параметры мышления человека ХХ в. От искусства ждали прорыва в ноуменальные миры15 с помощью поэтического слова. Социальные, философские и художественные искания начала века шли фактически в одном русле.
15 Интересно, что тяготение к мирам иным, подтверждая цикличность развития, возобновилось и на рубеже ХХ-ХХ1 столетий. По мнению доктора медицинских наук, профессора Э. Мулдашева, «фантом человека», то есть энергетическая копия его тела, должен состоять из вещества параллельного мира, которое невидимо для нас - трехмерных людей. Через фантом человек... соединен с параллельным миром» (Аргументы и факты. - 2002. - №15. - С. 17).
Значительное место в духовной жизни России рубежа веков занимает богоискательство - широкое неохристианское философско-религиозное течение в среде либеральной интеллигенции. Не удовлетворенные догматами официальной церкви, русские философы, начиная с Владимира Соловьева, стремились к примирению религиозного сознания и разума, к глубокой теоретической разработке вопросов теологии, к изменению и совершенствованию жизни на основах обновленного христианства. В лице Д. Мережковского, которого интересовало осмысление мировой истории как противоборства божественного и дьявольского, русский модернизм переосмыслил церковно-догматические и позитивистские представления о месте и назначении человека в мире, заменяя их идеями нового религиозного сознания.
Интенсивная тяга к переустройству социальной жизни на новых началах отражалась в борьбе идеологий. Социально -философскими ориентирами начала века становятся Карл Маркс, Фридрих Ницше и, в определенной мере, Зигмунд Фрейд.
Первый том «Капитала» Маркса (1818-1883) был переведен в России в 1872 г. и привлек убедительностью экономических выкладок. Идея борьбы классов, которая якобы в силу исторической необходимости приведет путем революции к социальной справедливости, к бесклассовому обществу как подлинной истории человечества, падала на благоприятную почву, подготовленную другими социалистическими утопиями. Марксизм как идеология оказал влияние на таких писателей, как В. Вересаев, и особенно на пролетарскую литературу (М. Горький, А. Серафимович, Д. Бедный и др.). Искус марксизма прошли многие выдающиеся умы эпохи, даже если потом они, как некоторые религиозные философы, признавали свои заблуждения. (Так, Н. Бердяев, в свое время сосланный за причастность к марксизму, подчеркивал, что и тогда он верил в существование истинных смыслов, независимых от социальной среды.) Для какой -то части интеллигенции марксизм стал программой построения новой государственности. Семена учения, попав на почву мифологического сознания русского крестьянства, питаемого народными утопиями и идеями царства Божьего на земле, давали химерические плоды, что великолепно показано в романе А. Платонова «Чевенгур». Принудительно внедряемая советской властью марксистская идеология широко известна в России и по сей день, хотя и в достаточно догматизированной форме.
Основным в русском ренессансе начала века, по словам Н. Бердяева, было влияние Ф. Ницше (1844-1900). Главным стимулом существования Ницше считал волю к власти - тягу к самоутверждению, подчинение чужой воли своей. Идея сверхчеловека влекла за собой отрицание общепринятой морали вплоть до ошеломляющего тезиса «Бог умер». Ницше воспринимался как пророк крушения традиционных ценностей и утраты прежних авторитетов, а при советской власти был запрещен как вдохновитель немецкого фашизма (но это напоминает ситуацию Древнего Востока, когда казнили гонца, принесшего дурную весть). Рецепция Ницше в России начала века оказалась столь многогранной, что воздействовала на людей самых разных идейных убеждений16, побуждала к полемике. Как диалог с Ницше воспринимался философский трактат «Оправдание добра» В. Соловьева, который видел «ложь и правду этой удивительной доктрины». Вяч. Иванов уже в 1904 г. писал о Ницше как о «властителе наших дум»: людей искусства привлекали выделенные немецким философом два начала бытия и культуры - дионисийское, понимаемое как торжество всякого рода страстей и темных, иногда извращенных инстинктов, как царство хаоса, и аполлоническое (гармоничное). Но и он отрицал основной тезис Ницше. Его этике самообожествления человека Иванов противопоставил идею «христиански понятой этической незавершимости человека»17.
16 Данилевский Р.Ю. К истории восприятия Ф. Ницше в России // Русская литература. - 1998. - №4. - С. 232-239.
17 Магомедова Д., Тамарченко Н. Проблема границ искусства и жизни у Вяч. Иванова и Ницше // Диалог культур - культура диалога. Сб. научных статей. - М., 2002. - С. 66.
Идея сильной личности питала горьковский романтизм. Она прослеживается и в прозе Куприна - в «Поединке» (образ индивидуалиста Назанского), в рассказах о рисковых людях со «здоровым телом» («Листригоны», «Люди-птицы», «Штатс -капитан Рыбников») и т.д. Не будем однако забывать, что русское ницшеанство имело и отечественные корни. Они - не только в традиционном обращении писателей к деклассированному типу личности, свободной от условностей и общепринятой морали (Ницше свидетельствовал о влиянии на него героев «Записок из мертвого дома» Достоевского), но и в теоретической концепции героя и толпы у народников. (Отсюда пристальный интерес народнического критика Н. Михайловского и к Ницше, и к ницшеанским мотивам раннего Горького). Характерно, что у марксистов-ленинцев не было отсылок к Ницше, тем не менее о ницшеанстве Ленина говорили многие, что опять -таки подчеркивает народнические истоки русского ницшеанства. Полемизируя с народниками по вопросу - быть или не быть капитализму в России, Ленин в своей сильной и централизованной партии воплотил принципы Ткачева и Нечаева, руководствовавшихся идеей «цель оправдывает средства». Это, по -видимому, хорошо понял Горький сразу после Октября: «Владимир Ленин вводит социалистический строй по методу Нечаева» и дополнял сказанное отсылкой к «Бесам» Достоевского. Позднейший большевизм тоже позаимствовал у Ницше куда больше, чем у Маркса.
Определенное воздействие на философскую мысль оказал создатель психоанализа австрийский врач-психиатр З. Фрейд (1856-1939) и его идеи о доминирующей роли бессознательного в жизни человека, о бессознательных процессах, мотивациях и влечениях - в основном сексуального характера. Согласно Фрейду, культура с ее идеалами, нормами и требованиями подавляет желание бессознательного и строится на сублимации. Под последней понимается перемещение стимулов внутренней природной энергии (сексуальной, биологической) от непосредственного назначения на цели социального, морального или эстетического порядка. Фрейд писал: «Сексуальные впечатления участвуют в создании высших культурных, художественных и социальных ценностей человеческого духа, и их вклад нельзя недооценивать»18. В России к 1914 г., говоря словами самого Фрейда, психоанализ был «известен и распространен», хотя и встречал сопротивление со стороны тех, кто осуждал Фрейда в основном за пансексуализм, противостоящий русскому Эросу. Примерами полемики может служить факт раскола литературного символистского движения на сторонников как рационалистического психоанализа, так и мистической антропософии, которую исповедовал А. Белый. В целом фрейдизм углублял модернистскую концепцию личности, способствовал вторжению в сферу подсознания автора и героя. Не случайно Н. Бердяев видел в психоанализе «бесстыдство современной эпохи», но также и обогащение знаний о человеке («Смысл творчества»). Как говорят о ницшеанстве до Ницше, так, очевидно, можно говорить о параллельном фрейдизму пути исканий В. Розанова, Вяч. Иванова, А. Белого19(антифрейдистски настроенный А. Белый трактовал подсознание как кипящий котел разрушительных по преимуществу страстей).
18 Фрейд З. Введение в психоанализ. - М., 1991. - С. 12.
19 Подробно см.: Эткинд А. Эрос невозможного. История психоанализа в России. - М., 1994. Определение «эрос невозможного» принадлежит Вяч. Иванову.
В дальнейшем в рамках неофрейдизма выстроились концепция коллективного бессознательного и теория архетипов: «Об отношении аналитической психологии к поэтико -художественному творчеству» К. Юнга и др. его работы, которые современным литературоведением ретроспективно связываются с художественным творчеством начала ХХ в. Проблема бессознательного в жизни и искусстве активно обсуждалась в 1920-е гг. и наложила отпечаток на популярную среди пролетарских писателей теорию «живого человека». Много внимания в этот период уделялось и самому Фрейду, его трудам и методике психоанализа. Литературоведение пополнилось широко известными, но не пережившими своего времени трудами психоаналитика И. Ермакова - «Очерки по психологии творчества А.С. Пушкина» (М.-Пг., 1923) и «Очерки по психоанализу Н.В. Гоголя» (М.- Пг., 1924).
На развитие литературы начала века оказал большое влияние и русский космизм (Н. Федоров, К. Циолковский, А. Чижевский, В. Вернадский). Эта линия естественно-научной и философской отечественной мысли20выдвинула идею «активной эволюции» как нового сознательного этапа развития мира, когда человечество, руководимое разумом и нравственным чувством, воздействует на эволюцию. Отсюда интерес не только к биосфере, но и «ноосфере» (Вернадский).
Переломная эпоха рождала также пристальный интерес культурной элиты к ересям, к оккультизму21. Все указанные тенденции религиозного и философского осмысления мира, оккультизм, сектантство нередко пересекались, причем самым причудливым образом, заставляя вспомнить горьковское определение «суматоха эпохи».
20 См.: Семенова С.Г. Николай Федоров. Творчество жизни. - М.,1990; Елистратов В. Русский космизм и русский космос // Дружба народов. - 1994. - № 6. - С. 186-194.
21 Богомолов Н.А. Русская литература начала ХХ века и оккультизм. Исследования и материалы. - М., 1999; Эткинд А. Хлыст: секты, литература и революция. - М., 1998; Есаулов И.А. Мистика в русской литературе советского периода (Блок, Горьки, Есенин, Пастернак). - Тверь, 2002.
Очевидными были и сохранившиеся в народной жизни языческие корни: «Русский крестьянин, наиболее полно и искренне исповедующий сейчас православие, верит в Бога, церковь и таинства, но одновременно с этим он твердо верит в лешего, шишигу, сарайника, заговоры и т.д., и это последнее - такой же непременный элемент его веры, его поведения и мировоззрения, как и первое»22.
Еще одна особенность эпохи заключалось в вольном или невольном подчинении человека какой-то одной господствующей в обществе идеологии. Трагические последствия этого предвидели религиозные философы, авторы сборника «Вехи» (1909), выступившие против революционного диктата над личностью. В статье - «Философская истина и интеллигентская правда» - Н. Бердяев писал, что любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу уничтожила интерес к истине. Так была обозначена новая антиномия - между «Я - в мире» и «Я - в истине», за что, наряду с другими авторами - С. Булгаковым, М. Гершензоном, А. Изгоевым, Б. Кистяковским, П. Струве, С. Франком (возникает ассоциация: «Семеро против Фив») - Бердяев был подвергнут резкой критике не только большевиками, но и различными кругами либеральной интеллигенции23. В «Вехах» прозвучала мысль об опасности революционных призывов в стране, где не сложились нормы гражданского общества, и состояние первобытного хаоса могло уничтожить (и уничтожило) те элементы европеизации, что сложились к началу ХХ в.
Та же мысль о насилии идеологии над личностью прослеживается и в сборнике «Из глубины» (1918). Запрещенный цензурой он лежал на складе до 1921 г., когда типографские рабочие самовольно пустили его в продажу. Сборник сразу был изъят из обращения (и в 1922 г. по распоряжению Ленина «философский пароход» вывез из России цвет русской философской мысли). Авторы сборника констатировали, что угроза свободному выбору обрела зловещие формы. В программной статье «Духи русской революции» Н. Бердяев писал: «С Россией произошла страшная катастрофа. Она ниспала в темную бездну». Духи русской революции, по Бердяеву, - это «бесы» Достоевского, а душа русского человека - благоприятная почва для антихристовых соблазнов. «Почитайте революционные газеты, прислушайтесь к революционным речам, - продолжал Н. Бердяев, - и вы получите подтверждение слов Петра Верховенского» (речь идет о фразе: «Самая главная сила - цемент всесвязующий, - это стыд собственного мнения», - Л.Е.).
Невиданный расцвет философской культуры на рубеже ХІХ и ХХ столетий нередко называют русским Ренессансом (Возрождением), хотя это касалось лишь небольшой в масштабе страны прослойки интеллигенции. Как признавал Н. Бердяев, русские люди того времени жили в разных веках, и культурный Ренессанс не имел сколько-нибудь широкого социального звучания24. Но он оказал большое влияние на художественную культуру. «Утверждение новой системы ценностей приобретало все более глобальный характер и постепенно меняло и обновляло все стороны литературной жизни и быта; в результате изменился даже господствующий тип литератора»25.
22 Ельчанинов А., Флоренский П. Православие // История религии. - М., 1909. - С. 171.
23 Полемика вокруг «Вех» воспроизведена: Вопросы литературы. - 1994. - Вып. 4-5.
24 Бердяев Н. Самопознание (Опыт философской автобиографии). - М., 1990. - С. 138.
25 Теория литературы. Т. 4. - М., 2001. - С. 77.