1. Просмотрите источники, на основе которых составлен рассказ о жизни и творчестве Бунина. Поясните, что могут рассказать о человеке его стихи.
2. Прочитайте отрывок из книги М. Рощина, исследователя творчества Бунина.
Русским писателям Бог судьбу лепит почти по одному стереотипу. Родиться положено где-нибудь в среднерусской полосе (там и расти в детстве), в семье дворянской, заметного роду-племени, с корнями, но чаще уже обедневшей, с землями и крестьянами в залоге, но с сохранившейся, как правило, усадьбой, домом, близкими деревнями или хуторами.
Отец достаётся обычно странный, крутонравный, суровый или чересчур весёлый, мот и гуляка, вроде Алексея Николаевича Бунина, мелкопоместного дворянина, успевшего и хозяйство разорить, и наследство спустить, и женино приданое. Но не без талантов и обаяния.
Мать - чаще всего, напротив, существо тихое, женственное, доброе, нежное.
По семейным преданиям, нрав десятилетнего Вани Бунина уже являл смешение характеров, и отцовского, и материнского. Худой, тонкий в кости, узколицый, красивый синеглазый мальчик мог быть отчаянно смел, боек, говорлив и насмешлив - это отцовское: отец был на войне, волонтёром, в крымской кампании, попивал, погуливал, играл в карты, любил прихвастнуть знакомством с самим графом Толстым, тоже севастопольцем. От начитанной, религиозной, печальной маменьки (из девятерых детей пятеро умерли, хозяйство вечно в упадке) мальчику привились задумчивость, любовь к красоте и природе. Даже в имени матери - Людмила - Бунину всегда чудилось пушкински-далёкое, символическое. Очень любил мать всю жизнь, был ей предан, сколь мог, всегда помогал. Она тоже отличала его среди других детей, чувствовала его необычность.
(М. Рощин. Из книги «Князь» )
• Насколько справедливым кажется вам суждение М. Рощина о типичности судеб русских писателей? Попробуйте подобрать конкретные примеры, подтверждающие (опровергающие) их справедливость.
• Нарисуйте портрет Бунина-ребёнка. Какие качества он пронёс с собой через всю жизнь?
3. Познакомьтесь с отрывками из книги близкого друга Ивана Бунина, поэта-эмигранта Георгия Адамовича «Бунин. Воспоминания».
<...> На террасу поднялся человек, всем обликом и повадкой своей производивший такое же впечатление бодрости и веселия, как и его голос. Я не сразу сообразил, кто это, и только когда Гиппиус сказала Мережковскому: «Ну, вот видишь, а ты всё вздыхал, что Иван Алексеевич нас совсем забыл!», только тогда узнал Бунина.
«Бунин великолепно, с полным совершенством владел русским языком. Он его знал так, как может знать лишь человек, бесконечно любящий свою страну».
(К.Г. Паустовский «Иван Бунин», 1956 г.)
«Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом - Чудь, Меря. Но и в том, и в другом есть страшная переменчивость настроений... Народ сам сказал про себя: "Из нас, как из древа, - и дубина, и икона", - в зависимости от обстоятельств, от того, кто это дерево обрабатывает...»
(И.А. Бунин. «Окаянные дни», 1919 г.)
«Ты вот, вижу, гордишься, что ты русский, а я, брат, ох, далеко не славянофил! Много баять не подобает, но скажу одно: не хвалитесь вы, заради Бога, что вы - русские. Дикий мы народ!»
(И.А. Бунин. «Деревня», 1909 г.)
С возрастом он стал красивее и как бы породистее. Седина шла ему, шло и то, что он сбрил бороду и усы. Появилось в его облике что-то величавое, римски-сенаторское, усиливавшееся с течением дальнейших лет. Бунин был очень оживлён, сказал, что заставил себя вырваться только на часик- другой, «а то пишу, пишу, не отрываясь». Однако от расспросов Зинаиды Николаевы уклонился. «Да ведь вам и не интересно, вы ведь считаете, что я не писатель, а описатель... Я, дорогая, вам этого до самой смерти не забуду!»
Могу засвидетельствовать, что словечка этого - «описатель» - вкравшегося в одну из критических статей Гиппиус, он действительно не забыл. К концу жизни Мережковских отношения их с Буниным испортились, но в то время ещё были дружескими, хотя и тогда скорей поверхностно-дружескими, с чем-то ироническим, недоверчивым с обеих сторон.
<...> Он был на редкость умён. Но ум его с гораздо большей очевидностью обнаруживался в суждениях о людях, и том, что несколько расплывчато можно назвать жизнью, чем в области отвлечённых логических построений. Людей он видел насквозь, безошибочно догадывался о том, что они предпочли бы скрыть, безошибочно улавливал малейшее притворство. Думаю, что вообще чутьё к притворству, - а в литературе, значит, ощущение фальши и правды, - было одно из основных его черт. Вероятно, именно это побудило Бунина остаться в стороне от русского доморощенного модернизма, в котором по части декламации и позы далеко не всё было благополучно.
<...> У меня никогда не хватило смелости спросить его, помнит ли он то, что о его писаниях сказал Толстой, и никогда, ни в одном разговоре, он толстовского отзыва о себе не коснулся. Конечно, он знал его, и, вероятно, с горечью помнил, что Толстой признал прочитанный рассказ Бунина пустоватым, хотя и написанным так, как «ни мне, ни даже Тургеневу не написать». Должен, однако, подчеркнуть, что на его глубочайшем преклонении перед Толстым этот двоящийся приговор ни в какой мере не отразился и что за все мои встречи с Буниным я не слышал от него ни одного сколько-нибудь скептического, мало-мальски неприязненного слова о Толстом.
«Я никогда не мог смотреть на Ивана Алексеевича, говорить с ним, слушать его без щемящего чувства, что надо бы на него наглядеться, надо бы его наслушаться, - именно потому, что это один из последних лучей какого-то чудного русского дня».
(Г.В. Адамович. «Бунин», 1988 г.)
«Бунину не надо было жить в России, чтобы писать о ней, Россия жила в нём, он был - Россия».
(А. Седых, личный секретарь Бунина)
<...> Бунин вовсе не был красноречив. Но когда он бывал «в ударе», был более или менее здоров, когда вокруг были друзья, его юмористические воспоминания, наблюдения, замечания, подражания, шутки, сравнения превращались в подлинный словесный фейерверк. Он был не менее талантлив в устных рассказах, чем в писаниях, - в этом утверждении нет ни малейшего преувеличения. Слушая Бунина, я понял, почему больной хмурый Чехов ходил за ним в Крыму чуть ли не по пятам. Перед Толстым Бунин благоговел и робел, перед Чеховым давал себе волю, и, вероятно, в молодости его разговорный и имитаторский дар был так же удивителен, каким остался до глубокой старости. В беседе с глазу на глаз он держался гораздо более сдержанно. Ему нужна была аудитория, хотя бы самая маленькая, в два-три человека, и тогда он расцветал, тогда бывал неутомим и, казалось, сам наслаждался портретами и карикатурами, которые рисовал.
<. > Не раз он говорил, что Достоевский был «прескверным писателем», сердился, когда ему возражали, махал рукой, отворачивался, давая понять, что спорить ни к чему. В своём деле, мол, я знаю толк лучше всех вас.
- Да, воскликнула она с мукой. - Нет, возразил он с содроганием. вот и весь ваш Достоевский!
- Иван Алексеевич, побойтесь бога, этого у Достоевского нигде нет!
- Как нет? Я ещё вчера читал его. Ну, нет, так могло бы быть! Всё выдумано, и очень плохо выдумано.
Помню, однако, что однажды он сказал, - но именно с глазу на глаз без «аудитории»:
Всех этих его сумасшедших Кирилловых, Свидригайловых, Иванов Карамазовых, всяких там Лядащенок и Фердыщенок я органически не выношу. Пусть весь мир скажет мне, что это гениально, не выношу и точка. И убеждён, что я прав. Но кое-что у него удивительно. Это нищий, промозглый, тёмный Петербург, дождь, слякоть, дырявые калоши, лестницы с кошками, этот голодный Раскольников с горящими глазами и топором за пазухой, поднимающийся к старухе-процентщице. это удивительно. Пушкинский Петербург - блестящий, парадный, «люблю тебя, Петра творенье», а он первый показал что-то совсем другое, изнанку пушкинского.
«Разве можем мы забыть Родину? Может человек забыть Родину? Она - в душе. Я очень русский человек. Это с годами не пропадает».
(И. Бунин, эпиграф к книге В. В. Лаврова. «Катастрофа», 2003 г.)
«Благородством своего изгнанничества он так же, как и своим творчеством, спас душу своей родины и русского народа».
(Французский писатель Андре Жид, из письма в газету «Фигаро», 1950 г.)
«С Русью-rus он связан роковою связью. В том, чем она виновата, виноват и он; то, чем деревня дурна, присуще и ему самому».
(В. Ходасевич. «О Бунине», 1933 г.)
<.> Однажды, отвечая Ивану Алексеевичу на вопрос, из-за чего поссорились два молодых парижских поэта, я сказал:
- Недоразумение у них произошло на почве.
- На почве! Бог знает, как все вы стали говорить по-русски. На почве! На почве растёт трава. Почва бывает сухая или сырая. А у вас на почве происходят недоразумения.
Я возразил, что если нельзя употребить слово «почва» в переносном значении, то нельзя сказать, например, «мне улыбнулось счастье», или даже «он вспыхнул». Бунин спорить не стал.
- Да, да, конечно. Я ведь и сам иногда так говорю. Но неужели вы не чувствуете, что это «на почве» звучит по-газетному? А хуже нашего теперешнего газетного языка нет ничего на свете.
<.> О поэзии, в особенности о новых поэтах, Бунин говорил неохотно, по-видимому чувствуя холодок, прочно установившийся вокруг тех стихов, которые писал он сам. Реванш его над былыми соперниками-прозаиками не распространился на поэзию, и если, скажем, Бальмонт, когда-то гремевший, давно утратил обаяние, то иначе обстояло дело с Блоком. Бунин знал, что, сколько бы ни возникало о Блоке споров, верховное его положение в русской поэзии нашего века поколебать трудно. И это его раздражало.
<.> Все встречавшиеся с Буниным знают, что он почти никогда не вёл связных, сколько-нибудь отвлечённых бесед, что он почти всегда шутил, острил, притворно ворчал, избегал долгих споров. Но как бывают глупые пререкания на самые глубокомысленные темы, так бывает и вся светящаяся умом и скрытой содержательностью речь о пустяках. У Бунина ум светился в каждом его слове, и обаяние его этим усиливалось. А обаятелен он бывал, как никто, когда хотел, когда благоволил быть обаятельным. Но даже не это было важно. Важно было, что его словами, о любой мелочи, говорило то огромное, высокое, то лучшее, что у нас было: дух и голос русской литературы. И вместе с тревогой от сознания, что это уходит, было и удовлетворение от того, что это ещё здесь, перед нами, за столом, в халате, с книгой в руках, испещрённой на полях сердитыми, пусть даже не всегда справедливыми замечаниями.
(Г. Адамович. Из книги «Бунин. Воспоминания»)
«Родина не есть условность территории, а непреложность памяти и крови. Не быть в России, забыть Россию - может бояться лишь тот, кто Россию мыслит вне себя. В ком она внутри - тот потеряет её лишь вместе с жизнью...»
(М. Цветаева)
1. Сформулируйте основные темы, которые поднимает автор воспоминаний.
2. Соберите дополнительную информацию о поэтах и писателях, представленную в воспоминаниях Г. Адамовича.
3. Расскажите о литературных симпатиях и антипатиях Бунина. Как характеризуют писателя его отношение к творчеству Л. Толстого, Чехова, Достоевского, Блока, его взаимоотношения с Мережковскими?
4. Найдите слово, которым характеризовала Бунина Зинаида Гиппиус. О какой особенности художественного стиля Бунина говорит это слово?
5. Прочитайте несколько стихотворений Бунина. Сделайте вывод, справедлива ли была З. Гиппиус в своей оценке.
Льёт без конца. В лесу туман.
Качают ёлки головою:
«Ах, Боже мой!» - Лес точно пьян,
Пресыщен влагой дождевою.
В сторожке тёмной у окна,
Сидит и ложкой бьёт ребёнок.
Мать на печи, - всё спит она,
В сырых сенях мычит телёнок.
В сторожке грусть, мушиный гуд...
- Зачем в лесу звенит овсянка,
Грибы растут, цветы цветут?
И травы ярки, как медянка?
Зачем под мерный шум дождя,
Томясь всем миром и сторожкой,
Большеголовое дитя
Долбит о подоконник ложкой?
Мычит телёнок, как немой,
И клонят горестные ёлки
Свои зелёные иголки:
«Ах, Боже мой! Ах, Боже мой!»
Листопад
Льёт дождь холодный, точно лёд,
Кружатся листья по полянам,
И гуси длинным караваном
Над лесом держат перелёт.
Но дни идут. И вот уж дымы
Встают столбами на заре,
Леса багряны, недвижимы,
Земля в морозном серебре.
Вечер
О счастье мы всегда лишь вспоминаем.
А счастье всюду. Может быть, оно
Вот этот сад осенний за сараем
И чистый воздух, льющийся в окно.
В бездомном небе лёгким краем
Встаёт, сияет облако. Давно
Слежу за ним ... мы мало видим, знаем,
А счастье только знающим дано.
Окно открыто. Пискнула и села
На подоконник птичка, и от книг
Усталый взгляд я отвожу на миг.
День вечереет, небо опустело,
Гул молотилки слышен на гумне ...
Я вижу, слышу, счастье. Всё во мне.
Слово
Молчат гробницы, мумии и кости, -
Лишь слову жизнь дана:
Из древней тьмы, на мировом погосте,
Звучат лишь Письмена.
И нет у нас иного достоянья!
Умейте же беречь
Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,
Наш дар бессмертный - речь.
* * *
Настанет день - исчезну я,
А в этой комнате пустой
Всё то же будет: стол, скамья
Да образ, древний и простой.
И так же будет залетать
Цветная бабочка в шелку,
Порхать, шуршать и трепетать
По голубому потолку.
И так же будет неба дно
Смотреть в открытое окно
И море ровной синевой
Манить в простор пустынный свой.
• Среди прочитанных вами стихотворений одно особенно выделял писатель В. Ходасевич, ещё одно было не случайно вложено писателем В. Астафьевым в книгу о Бунине. Отметили ли вы какое-то из этих стихотворений? Поясните свой ответ.
• О каком восприятии человеческой жизни говорят стихи Бунина? Какие темы, мысли волновали поэта?
• Можно ли назвать лирику Бунина «описательной»? Как бы вы её охарактеризовали?
Литература и иные источники
1. Бунин И. Окаянные дни. Воспоминания. Статьи. - М., 1990.
2. Рощин М. Князь. Книга об Иване Бунине, русском писателе. - М., 2000.
3. Сухих И. Русская литература. XX век// Звезда. - 2009. - № 1.
4. Ходасевич В.Ф. Собрание сочинений: в 4 т. Т. 2. Записная книжка. Статьи о русской поэзии. Литературная критика 1922-1939. - М., 1996.
5. http://bunin.niv.ru/