Начиная с середины 80-х годов эпоху предшествующего десятилетия принято характеризовать как период общественного застоя. В качестве аттестации социально-духовной жизни употребление этого слова, вероятно, правомерно. Однако такую оценку нельзя распространять на литературу того времени, на немногочисленные ее выдающиеся явления. Это была литература удивительно жизнестойкая, вдумчивая, отчасти закаленная идеологическими стеснениями, сосредоточенная на художественном исследовании меняющегося образа человека.
Именно в это время был написан «Пушкинский дом» А. Битова — летопись внутренней жизни интеллигента на переломе 60-х годов. Появились повести В. Распутина, «Кануны» В. Белова и его же «Воспитание по доктору Споку». В этих произведениях были явлены и драматически пережиты будущие острые темы астафьевского «Печального детектива». К концу того же десятилетия художественно вызрело и обнаружило свою значительность творчество В. Маканина. Достиг окончательной шлифовки повествовательный талант Ф. Искандера. Всем стали слышны голоса «деревенщиков». Заявили о себе как о самобытных писателях Шукшин и Астафьев, Белов и Распутин.
В «деревенской» прозе единство концепции «национальный мир и человек» обнаружило себя в сходстве сюжетных ситуаций, близком типе персонажей, стилизации слова под разговорную народную речь. Писатели, не боясь потери самобытности, вписывали себя в характеры своих героев, расширяя русло новых художественных поисков. В сущности В. Распутин, В. Белов, В. Шукшин, В. Астафьев, Ч. Айтматов, Ф. Искандер создавали единый мир, отмеченный напряженным духовным климатом, в котором не было места казенщине, демагогии и фальши. Писатели не хотели застоя в социальной жизни, они стремились поведать правду о человеке и мире.
Литература перестройки стремилась поднять трудный груз проблем современности. Многие рукописи, созданные до перестройки, в старой системе ценностей, утратили свою актуальность. Свои права взяла литература социальная, литература риска, политического, исторического, общественного. Отстраненная художественность отодвинулась на второй план. Она как будто поблекла перед живой динамичной жизнью.
Проза, извлеченная из архивных папок, ожившая через годы после смерти авторов, встретилась с прозой только сегодня народившейся, еще не пожившей, и вступила с ней в полемику.
После каждой журнальной публикации того или иного произведения разворачивались самые острые дебаты вокруг вопросов о росте преступности, дефиците веры, наркомании, культе потребительства, губительном и для человека, и для истощаемой природы. Человек и общество выходили на магистраль острых социальных и духовных проблем, где новинки прозы пересекались с проблематикой действительности.
«Белые пятна» отечественной истории стали активно заполнять литература и кинематограф. Литераторы и режиссеры сделали много для перестройки. Опубликованные в журналах 80—90-х годов произведения, статьи стали говорить о том, о чем было принято молчать. С высоты начала XXI века становится ясно, что эти публикации явились своего рода шоковой терапией для общества, познакомили общественное сознание с проблемами, которых сторонилась и избегала литература предшествующих десятилетий. После литературной эпохи скрытой иронии и изображения жизни в соответствии с принципами социалистического реализма мечталась эпоха нового романтизма.
Литература обратилась к темам еще вчера запретным, сегодня опьяняющим новизной материала и проблематики. Читателя потрясли своей откровенностью «Людочка» В. Астафьева, «Плаха» Ч. Айтматова, «Дети Арбата» А. Рыбакова, «Белые одежды» В. Дудинцева, «Ночевала тучка золотая...» А. Приставкина, «Мужики и бабы» Б. Можаева, «Васька» С. Антонова, «Зубр» Д. Гранина, «Пожар» В. Распутина, «Исчезновение» Ю. Трифонова.
Большинство этих книг отличали неожиданность, беспощадность правды, стремление сломать представления о дозволенном в современной литературе и недозволенном, о выверенных пропорциях. Они будили мысль и надежду. Создавалось впечатление, что писатели были не в состоянии откладывать свое слово на завтра. Срок и без того был упущен. Надо было наверстывать, пробиваться к человеческим душам. Публицистически заостренные произведения Дудинцева, Айтматова, Гранина лишь отчасти предполагают общий взгляд на затронутые проблемы, философскую панораму. Это — романы сенсационные, романы тематической дерзости, и они стали более знаком гласности, чем фактом литературы.
Многие произведения перестройки относятся к литературе факта, литературе шокового воздействия, и даже если многим романам не суждена долгая жизнь, они достойно выполнили свое насущное дело — пробудили энергию нового осмысления, заставили приобщиться к причинам духовной драмы, обозначить ее последствия.
Во многих романах эпохи перестройки публицистический пафос и обличительность подачи материала преобладали над художественностью. Борьба за социальность культуры и нравственность часто оборачивалась пренебрежением самих литературных принципов. Однако фиксации происходящего в действительности или обращения к драматическому историческому факту оказалось мало, для того чтобы серьезно осмыслить явление, дать ему широкое философское толкование.
Публицистика всегда была мощным оружием русской литературы. Роль ее усилилась в советское время, а с середины 80-х годов она переживает как бы второе рождение. Публицистика во многом опередила беллетристические произведения, определила их специфику.
Русская художественная литература всегда была публицистична, но не в ущерб художественной рельефности, философской глубине и силе. Она становилась основой проблематики произведений Достоевского и Толстого, явилась частью образной системы их романов.
Во времена исторических сдвигов, реформ и перемен публицистика взваливает на свои плечи ношу самых неотложных забот, тревожащих общество. Первая заповедь публицистики — действенность. Отсюда берет начало ее эстетика.
В принципе публицистика с ее энергией тезиса решительно не противостоит художественной прозе. Иное дело, что союз их складывается нелегко, что в использовании средств публицистики требуется высокий художественный такт, который отличает многие произведения 80—90-х годов XX века. Проза, стихи и публицистика возвращали обществу живой и непосредственный исторический опыт. Обогащая сумму знаний общества о своей истории, насыщенные реалиями публикации «новой» прозы сделали ее подлинным человеческим документом.
Культура испытывает потребность переосмысления родословной России XX века. Т. Абуладзе снимает фильм «Покаяние». Образ, подсказанный режиссером, властно вошел в сознание человека, стремящегося поведать о невысказанном прошлом, о тяжком бремени которого с таким неподдельным драматизмом написала О. Берггольц: «Нет, не из книжек наших скудных — подобья нищенской сумы — узнаете о том, как трудно, как невозможно жили мы».
«Колымские рассказы» В. Шаламова, «Черные камни» А. Жигулина, «Непридуманное» Л. Разгона, «Крутой маршрут» Е. Гинзбург стали поразительным документом, честно отразившим драматические перипетии отечественной истории. В их произведениях высказана страшная правда о человеке, заброшенном в последние круги ада. Именно опыт собственной жизни привел писателей к созданию законченной эстетической системы, где правда факта поставлена выше художественного домысла.
И все же изображение истории в литературе перестройки часто отличалось любованием абсолютизированным злом и описанием беспросветных трагедий. Поток антисталинских разоблачений привел к тому, что читатель все больше и больше узнавал о сталинских репрессиях и все меньше помнил историю Родины, которая не сводима к именам тиранов. Литература перестройки описывает боль и отчаяние при виде разложения нравов в современном обществе и спрашивает: что с нами стало? И отвечая, обрушивает на читателя описание ужасов истории и бед современной жизни, угнетающих читателя и числом, и катастрофическим смыслом.
Вспоминается иное время. На исходе жизни В. Шукшин задал драматический вопрос: «Что с нами происходит?» И ответил на него. Писатель был далек от обрисовки действительности в самых трагических красках, он не преследовал задачу нарисовать галерею кошмарных событий. Он создает панораму разнообразных народных типов, изображает чудиков, искренних, настойчивых, отчасти невежественных, живущих в эпоху беззакония и глумления над всенародными ценностями. Шукшин рассуждает о неготовности современного человека к свободе, об отсутствии в нем чувства личного достоинства.
Многие же авторы литературы перестройки создавали свои произведения с убежденностью обретенного чувства достоинства, ратуя за новую поэтику, где характеры превращены лишь в знак явления, где публицистические зарисовки объявлялись результатом нового мышления.
Литература 80—90-х годов проходит в русле нескольких тенденций: очищения от догм, обличительства, исповедальных настроений, мотивов тоски по идеалу. Не менее распространены и художественные явления, авторам которых удалось избежать публицистичности, отрицания прошлого и пессимизма. В литературе формируется направление, которое задается целью в прошлом России, в действительности найти ответы на животрепещущие вопросы, наметить перспективы общественного движения.
Без сомнения, следует учитывать различные идеологические и эстетические позиции писателей, но всем им присуще стремление извлечь нравственные уроки из трагических конфликтов современности, на примерах своих научить читателей душевной тонкости в обращении с ближними. Литература обращается к темам, образам и идеям классической русской культуры.
Проблема маленького человека является принципиальной не только для литературного, но и общественного сознания. Ю. Стефанович, С. Каледин в качестве среды обитания своих героев берут периферию той жизни, где строят и разрушают, изобретают и приобретают. Они в стороне от героев, стоящих на авансцене эпохальных событий, но они не унижены своей малостью, а существуют в своем масштабе, не менее важном для истории, чем памятники, домны и банки.
В произведениях В. Маканина портрет факта возвышается до условности притчи, автор задает вопросы о внутренней свободе личности, стремится создать единую философскую меру для оценки истории и частного человека. Рассказы и пьесы Л. Петрушевской отличаются интересом к реальности, неустроенной и драматичной, в которой герои каждый день вынуждены делать выбор. И часто его результаты оказываются не в пользу человека, обладающего искренней и утомленной душою.
В то же время отечественную литературу последней трети XX века характеризует увлечение постмодернистскими экспериментами, при этом не забыты уроки русской классической литературы. Произведения Вен. Ерофеева, С. Соколова, Е. Попова, Т. Толстой равно наследуют традиции литературного авангарда 20-х годов и идеи западноевропейского постмодернизма. Писатели проводят культурологическую ревизию жанров, художественных образов и тем, создают новую знаковую реальность, пересматривающую сложившуюся систему ценностей. Иронический взгляд постмодернистов на современность вызван ощущением неприложимости нравственных критериев к оценке современности. Поиск идеала часто превращается в словесный интеллектуальный карнавал, что свидетельствует о кризисе подобного типа текстовой интерпретации культуры и реальности.
Неоднозначна и биография поэзии. 60—70-е годы — господство «эстрадной» поэзии. Е. Евтушенко, Р. Рождественский, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина собирали стадионы слушателей. В их стихотворениях привлекала публицистичность обсуждаемых проблем, декларативность идеала, эксперименты с формой.
Не менее важна для понимания литературного процесса и лирика поэтов, воспевающих деревню как воплощение морального идеала. Иногда их называют «почвенниками». В поэзии Н. Рубцова, А. Жигулина, Ю. Кузнецова, А. Прасолова, В. Фирсова, С. Кунаева, Н. Тряпкина звучат мотивы единения человека с природой, образ покосившейся избы становится аллегорией трагической истории Родины. «Почвенники» нетерпимы к урбанистической агрессии, они апеллируют к духовности человека, пытаются провидеть за контурами действительности осуществленную мечту — Россию народную.
Поэзия выявляет крайности культуры конца XX века. А. Кушнер, О. Чухонцев, В. Леонович, А. Парщиков в своих стихах ищут единения условности и жизнеподобия, интеллекта и чувства. Концептуалисты А. Еременко, Д. Пригов, И. Ку- тик предпочитают поэтику самодовлеющих знаков, отвлеченных от той реальности, которую они вроде бы призваны обозначать, это поэтика схем и стереотипов, расщепляющих возможную синонимию слов и вещей.
Как показывает приведенный обзор литературных событий последней четверти XX века, словесность находилась в состоянии кризисов и поиска выхода из них. Перспективность того или иного пути может доказать только время. И все же попытаемся заглянуть в завтрашний день литературы.
Подводя итоги, заглянем в будущее и увидим, что любой прогноз, а тем более касающийся литературы, связан с очевидными сложностями и неизбежными ошибками. Наивны и часто бесперспективны попытки напрямую проецировать на будущее сегодняшние тенденции литературы. Как правило, исходной точкой прогнозирования является настоящее, однако оно настолько неоднозначно, что в равной степени подразумевает вероятность осуществления самых противоречивых тенденций. С другой стороны, целесообразна попытка заглядывания в будущее, учитывая процессы, характеризующие смену философско-эстетических ориентиров художественного творчества, которая произошла на стыке XIX—XX веков.
«Надо всегда иметь перед глазами тысячелетнюю перспективу русской литературы, — заключает Д. С. Лихачев. — Это важно для понимания современности и для проникновения в будущее. Завтрашний день продолжит не только сегодняшний, но и вчерашний, и те дни, что были давно. По достоинству оценить современность можно только на фоне веков. Наша современная литература заслуживает своей оценки не в узких пределах XX века, а в перспективе всемирно-исторического развития литературы».
Очевидно, чтобы понять будущее, надо определить предпосылки следования по тому или иному пути, объединить различные прогностические подходы, признать, что есть бесчисленное множество факторов, которые воздействуют на искусство, определяют его завтрашний день.
В области художественности в литературе продолжит углубляться психологический анализ. Усилится роль эксперимента в сфере поиска средств выразительности, которые смогут раскрыть уверенность человека в необходимости духовного обновления. Появятся произведения большой эпической формы, романы, в которых публицистика будет вытеснена философским комментарием жизненных ситуаций и морального опыта.
Тема потерянности человека, мотивы безысходности и сомнения не покинут литературу: слишком одержимо наступление антигуманистических идей на человечество. Именно поэтому будут популярны постмодернистские решения, акценты на формальном конструировании текста, декадентские настроения, доказывающие, что эстетический идеал — фикция, что человек так и останется отчужден от своей моральной сущности и т. д.
Как бы то ни было, действительность и литература XX века дают неизмеримо большие основания для самого разнообразного толкования сути происходящего и возможных перспектив.
Должно измениться отношение литературы к природе и, в широком смысле, к проблеме выживания человечества, к феномену индивидуального существования. Во второй половине XX века человечество сделало одно важное открытие: оказывается, смертен не только человек, но и само человечество, причем не гипотетически, когда-нибудь, а в любой момент. На исходе XX века гибель природы и самоубийство человечества стало не просто возможной реальностью, а если и неотвратимой, то вполне реальной возможностью. Вопрос о переустройстве мира, не утратив своего значения, невольно стал оттесняться более тревожной проблемой — проблемой сохранения самого мира.
Литература XIX века исходила из утвердившегося положения, что человек безоговорочно смертен. Отсюда такое пристальное и заинтересованное внимание ко всем подробностям жизни человека на земле, где эта жизнь начинается и где она кончается, и поиск закономерностей исторического общественного развития. Вопрос индивидуального счастья из частной области перерос в общечеловеческую проблему. Именно этим объясняется интерес литературы к политике, социальным вопросам, общей нравственности, к переустройству мира. Эти же проблемы, только в ином социально-историческом контексте решает и современная литература, отсюда ее прямая преемственность с культурой XIX столетия.
Вероятно, литература будущего станет развиваться по трем направлениям. С одной стороны, получат развитие трагические мотивы литературы, пророчества близкого конца света и дотошное изображение подробностей грядущих ужасов. С другой стороны, получит дополнительный импульс литература «духовного сопротивления», в которой самоценность человека и вес «детской слезинки» возвысятся до религиозного культа. Возможно развитие и третьего направления, в основу которого лягут традиционные религиозные учения с их верой в бессмертие души. Остается только надеяться, что в заботе о человеке не будет забыт и сам человек.
Убежденность в том, что этого не случится, основывается на мысли, что в лучших произведениях отечественной литературы всегда просматривалось единение прошлого и настоящего. Классики XIX века неизменно оставались образцом художественности и гуманизма. Писатели, следующие традициям, настойчиво искали пути духовного обновления человека, выступали с критикой частнособственнического мира, показывали, как велика сила сопротивления человека неморальным обстоятельствам, какие неизмеримые созидательные возможности таятся в одухотворенном высокими гуманистическими идеалами человеке и народе.
Обратимся к литературе на военную тему. О Великой Отечественной войне писали и продолжают писать очевидцы и участники событий, для которых суровая военная пора стала временем их гражданской зрелости или становления их таланта. Неумолимо время. Даже солдаты последнего военного призыва, родившиеся в 1926—1927 годах, для которых война была главным событием их биографии, поведав миру трагическую правду, уходят из жизни. Но есть все основания полагать, что великий подвиг народа, от которого зависела судьба страны и всего человечества, найдет новые воплощения в отечественной литературе.
Как хотелось бы, чтобы война из темы автобиографической перешла в тему историческую. К сожалению, это не так. Драматический опыт Отечества дает новые сюжеты. На смену участникам Великой Отечественной войны приходят новые поколения писателей, в чьем личном опыте был Афганистан и Чечня. Трагическими и пророческими продолжают звучать слова И. Оренбурга: «Будущий Толстой сейчас не пишет — он воюет». К великому сожалению, действительность пока не давала повода к тому, чтобы война стала не реальностью, а воспоминанием.
Во многом непосредственные переживания и впечатления участников военных кампаний конца XX столетия будут соотнесены с высочайшими достижениями военной темы русской литературы XIX—XX веков. В их произведениях появятся новые детали, мотивы, художественные решения, которые будут соотнесены с проблемами и коллизиями, имеющими непреходящее значение.
Изменится подход литературы к изображению жизни деревни. Получит более широкое и многообразное развитие тема «Человек и земля». Урбанистические процессы, воспринимающиеся в XX веке как драма цивилизации, вероятно, уступят иным тенденциям. Тема города, привлекающая литературу последних двух веков, обнаружила исчерпанность художественных мотивов и обсуждаемых проблем.
Традиции Ф. М. Достоевского, усиленные романными решениями серебряного века, остаются почти неизменными в раскрытии образа городской цивилизации. Внимание литературы будет привлекать жизнь деревни, бытие, которому под натиском средств массовой информации еще удается сохранять верность традиции и духовности. Этот идеалистический прогноз вызван не столько наблюдениями над современными тенденциями «деревенской» прозы (они внушают мало оптимизма), сколько надеждой на то, что мифологический стиль описания, т. е. творческое следование и развитие художественных открытий В. Белова, В. Распутина, Г. Маркеса и многих других отечественных и зарубежных писателей, возобладает над критически-обличительным анализом жизни деревни. И тогда освоение темы получит необходимую глубину и, главное, обретет философскую и жизнетворческую перспективу. В противном случае поиски духовности могут отойти на второй план, быть вытеснены настроениями отчаяния, воплощенными в формотворческих экспериментах.
И есть уверенность в том, что литература нового времени обязательно создаст образ человека, чья жизнь, пусть будничная, повседневная, окажется примером мирной созидатель- ности, человека, исповедующего скромные и вечные истины, среди которых несомненными ценностями станут забота о близких, любовь к Родине, верность моральным принципам.
Вопросы и задания
Какие произведения привлекли ваше внимание?
Какие явления литературы 80—90-х годов XX века показались вам наиболее примечательными?
Что вы ждете от литературы XXI века?
Какие тенденции развития русской литературы конца XX века кажутся вам наиболее плодотворными?
Если бы вы писали статью в учебнике о современной литературе, то каких бы авторов и какие произведения в нее включили?