На протяжении всей своей многосложной драматической истории профессиональная литературная критика России предъявляла читающему миру широчайший спектр социально-эстетических рефлексий: от вольных и страстных публицистических, нравственно-философских размышлений «по поводу» литературных произведений до утонченного проникновения вглубь поэтических созданий. Зависело это от природы творческой индивидуальности критиков, от их мастерства, от характера устойчивых специальных и гражданских интересов, от степени включенности в социально-политическую реальность, от властного натиска преходящих обстоятельств, от общественно-политических условий отечественного бытия. Касалось это и советского XX в., когда литературная критика железной волей власти превращалась в «винтик» государственного механизма, а лучшие и честные мастера-профессионалы стремились всеми доступными в подцензурной печати способами одолеть этот жёсткий и жестокий пресс.
Художественный текст в истории русской литературной критики чаще всего полемически актуализировался. Критика наделяла его обширными социально-этическими полномочиями. Поле литературы и поле идеологии при этом непрерывно пересекались1. Эффект чересполосицы был прочным и устойчивым. Во всяком случае, история русской литературной критики трёх столетий демонстрирует огромное разнообразие аналитических (и эмоционально напряженных, и рационалистически упорядоченных) подходов к литературному творчеству, к общественно-литературному процессу, к самому феномену словесно-художественного текста, помноженных на отчетливо явленную и страстную публицистичность.
Особой сложности исследовательская задача — создание истории литературной критики русского зарубежья XX в.
1См.: Берг М. Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе. М., 2000.
На смену долгим десятилетиям изоляции и замалчивания пришло понимание того, что без учета богатого опыта русской литературной критики, созданной в эмиграции, нельзя осознать динамику социокультурного процесса новейшего времени, специфику художественного творчества крупнейших писателей XIX—XX вв. По сей день мы находимся на этапе собирания и первичного очерчивания контуров литературно-критического наследия, разбросанного по сотням эмигрантских газет, журналов, альманахов и сборников, многие из которых так и не стали общедоступным добром.
Литературно-критическое наследие русского зарубежья не только важнейший пласт отечественной культуры, своеобразное зерно её духовности в XX столетии. Деятельность литературных критиков и журналистов создавала жизненно необходимую среду для бытия всей зарубежной русской культуры в целом. Дыхание литературной критики определяло пульс национального самосознания за рубежом в продолжение всех трех волн русской эмиграции. При этом почти всегда литературная критика русского зарубежья была неотделима от таких важнейших сфер отечественной эмигрантской культуры, как философия, религия, журналистика, искусство живописи и театра.
Русское зарубежье XX в. представлено многими яркими личностями, оказавшимися в эмиграции по разным причинам и в разные годы. Среди них в первую очередь должны быть названы профессиональные литературные критики и публицисты, литераторы и издатели, историки и филологи Ю. Айхенвальд, А. Амфитеатров, А. Бем, П. Бицилли, B. Вейдле, В.Варшавский, М.Вишняк, Р.Гуль, Р.Иванов-Разумник, Ю. Иваск, Вл.Ильин, М.Каллаш, М. Кантор, Ю. Мандельштам,
C. Минцлов, К. Мочульский, П.Пильский, В. Руднев, Д. Святополк-Мирский, М.Слоним, Ф.Степун, Г. Струве, Ю. Терапиано, И. Ульянов, М. Цетлин, И. Фондаминский, религиозные философы, тесно связанные с русской литературой и культурой и потому выступавшие в эмигрантской печати как литературные критики: Н. Бердяев, Б. Вышеславцев, В. Зеньковский, И. Ильин, Л. Карсавин, Н.Лосский, Г. Федотов, Г. Флоровский, С. Франк, Л. Шестов, прозаики и поэты, активно включенные в литературно-критическую деятельность: Г. Адамович, М. Алданов, И. Бунин, Н. Берберова, Г. Газданов, 3. Гиппиус, Б. Зайцев, Г. Иванов, Д. Мережковский, В. Набоков, М. Осоргин, Н.Оцуп, А. Ремизов, Н. Тэффи, В. Ходасевич, М. Цветаева. Этот список далек от полноты и завершенности. Каждый из них вершил судьбу русской культуры вдали от дорогого сердцу дома, вдали от естественно звучащей родной речи. «Мы — не в изгнании, мы — в послании» — с упрямой безнадежностью твердила неутомимая Зинаида Гиппиус.
В силу уникальности социокультурной ситуации, в которой оказалась критика русского зарубежья, специфика литературной критики обрела свои черты, отличные от параллельно развивавшегося литературно-критического процесса в советской России. В условиях эмиграции ремесло критика, выступление со страниц журналов и газет было подчас и уникальной возможностью заявить себя «по-русски», внести свою лепту в развитие трагической русской темы, так волновавшей первоэмигрантов, и единственно возможным способом существования в материальном отношении. Очень много для эмигрантов значил круг их профессионального и идейно-политического общения, поэтому столь важно учитывать всякий раз место публикации того или иного критического рассуждения.
Определенным своеобразием отличалась и жанровая природа многочисленных печатных выступлений деятелей русского зарубежья. Наиболее популярными были жанры литературного портрета, эссе, юбилейной статьи (национальная самобытность критики проявлялась в её интересе к отечественному классическому наследию), обзора (особенно поэтических новинок), проблемной статьи, полемических заметок. Жаркие дискуссии разгорались по поводу самого факта существования эмигрантской и советской литератур, шли споры о проблемах их взаимодействия, о природе поэтического творчества, об отношении к классическому наследию и категориям преемственности в русской культуре, о молодом и старшем поколениях писателей-эмигрантов и др.
Безусловно, наиболее значительную роль в судьбах литературы русского зарубежья сыграла эмигрантская критика первой волны (к которой по установившейся традиции относят литераторов, ученых, деятелей искусства, оказавшихся в эмиграции сразу после Октябрьской революции 1917 г. или спустя несколько лет после неё). Именно они первыми высказали разнообразные оценки, касающиеся русских и советских писателей, чьё творчество бурно обсуждалось в 1920-е годы. Так, большинство критических суждений в эмигрантских изданиях коснулось И. Бунина, В. Набокова, В. Ходасевича, О. Мандельштама, М. Булгакова, М. Горького, А. Ахматовой, Б. Пастернака, М. Зощенко, Л. Леонова, А. Твардовского, М. Шолохова.
Литераторы-эмигранты, оказавшиеся за границей в период второй мировой войны (их традиционно причисляют к второй волне русской эмиграции), в своих публицистических и литературно-критических работах нередко касались проблемы самостояния человека перед лицом безжалостной государственной машины. Вместе с тем, в их публикациях речь шла о вневременных категориях искусства, о Пушкине, Гоголе, Л. Толстом, Достоевском, Чехове и их месте в духовном становлении личности. Литературные критики этого периода эмиграции еще более, чем их предшественники, обострили в своих публикациях противостояние культуры, возобладавшей в советской метрополии, и тех очагов культуры, которые оказались разбросанными по всему миру. Жёсткое противостояние метрополии и диаспоры усугублялось политической ситуацией в Советском Союзе и властно заданными нормами поведения советских писателей и критиков, укрепленных во мнении о том, что бывшие соотечественники являются носителями враждебной идеологии и эстетики. Эмигрантская критика часто оказывалась столь же непримиримой к любым литературным явлениям, рожденным в советской России.
Эта традиция закрепилась и в литературно-критических (нередко остро сатирических) публикациях эмигрантов третьей (1970 — начало 1980-х годов) волны. Статьи, напечатанные преимущественно в США и нередко нелегально проникавшие в Советский Союз (в этом случае их называли у нас «тамиздатом»), носили яркую политическую окраску и служили не столько средством собственно литературной полемики, сколько способом борьбы с советским режимом. Формой проявления литературной критики стали выступления писателей-эмигрантов в радиоэфире, открытое прослушивание которого также было запрещено в Советском Союзе. «Голос Америки», «Свобода», «Немецкая волна», «Би-би-си» передавали отрывки из художественных, публицистических произведений, из литературной эссеистики А. Солженицына, А. Синявского, А. Гладилина, Г. Владимова, И. Бродского, В. Аксенова. В. Войновича и многих других, покинувших Россию или высланных из неё по политическим мотивам.
Три волны русской эмиграции различались и судьбами их представителей, и образцами литературно-критических высказываний. Вместе с тем можно говорить и о том, что объединяет всю эмигрантскую литературную критику. Бесспорным является колоссальный вклад эмигрантского литературоведения и критики в изучение Гоголя и Достоевского. Художественное и литературно-критическое творчество эмигрантов не только сохранило приметы, свойственные русской культурной традиции предшествовавших столетий, но стало непосредственным продолжением напряжённых творческих исканий Серебряного века. Важно отметить также огромную посредническую роль русского зарубежья в передаче России достижений западной культуры, в распространении непредвзятой информации о западноевропейской культуре и литературе, особенно на фоне изоляции России от внешнего мира.
Особенность литературной критики русского зарубежья предопределена была не только её глубинными связями с философской и филологической мыслью времени, тесной привязанностью к богословской и университетской науке, но и необычайностью самих условий, в которых творчески мог реализовать себя критик как создатель литературно-аналитического текста. Существование русской критической мысли всегда было связано с теми или иными весьма ощутимыми цензурными ограничениями. Впервые в русской истории (одним из исключений в XIX в. была вольная литературная и журналистская деятельность в Лондоне А. И. Герцена и его единомышленников) представители интеллигенции не были ограничены никакими «запретительными» рамками. Критика русской эмиграции отличалась беспрепятственной свободой выбора рецензируемых текстов, непринужденностью вкусов, независимостью аргументаций при рассмотрении литературных произведений.
Эмигрантская журналистика оставалась на плаву в труднейших экономических условиях, особенно в период мирового экономического кризиса 1930-х годов. Рассматривая литературу русского зарубежья, «нельзя забывать, что это была беднейшая — в материальном отношении — словесность современности, литература без социальной базы и часто почти без читателей» (Андреев Н. Литература в изгнании // Грани. 1957. № 33. С. 175). Это была периодика, существовавшая без какой-либо государственной или правительственной поддержки.
Русская эмиграция, приобретшая во многом характер духовной миссии по сохранению ценностей и традиций русской православной и светской культуры, связана с крупнейшими центрами русского рассеяния. Прообразом центров русской эмиграции стал Константинополь, в котором к концу 1920 г., вследствие гражданской войны в России, оказалось около 200 тысяч русских беженцев, прибывших сюда через Крым и Новороссийск. Впоследствии они растеклись по всему свету, находя себе убежище в Берлине, Париже, Праге, Белграде, Софии, Риге, Таллине, Харбине, Шанхае.
Своеобразной столицей науки и образования русского зарубежья с начала 1920-х и вплоть до начала 1930-х годов была Прага (в эту пору её прозвали «эмигрантскими Афинами»), где находились основные силы русской научной, интеллектуальной общественности. Однако Прага стала не единственным пристанищем нашей отечественной культуры в начале 1920-х годов. В силу достаточно низкой стоимости жизни и реальной возможности выпускать периодические издания, публиковать свои произведения, большое число русских эмигрантов первоначально находилось в Берлине. Этому способствовало и то обстоятельство, что в сентябре 1922 г. советское правительство отправило в Германию на так называемом «философском пароходе» свыше 160 своих идеологических противников-оппонентов, среди которых находились виднейшие деятели русской науки и искусства.
Приход Гитлера к власти в Германии и существенные изменения в политической ориентации Чехословакии подорвали работу русских научных и учебных заведений в расположенных там центрах эмиграции, положили конец расцвету литературной и художественной жизни в этих странах. Постепенно центр русской эмиграции переместился в Париж. Почти два десятилетия культурной жизни Парижа были связаны со знаменитыми «воскресеньями» у Мережковских в Пасси, собиравших лучшие литературные силы русского зарубежья.
Свое естественное продолжение литература первой волны эмиграции получила на страницах нью-йоркского «Нового журнала» в США, куда после оккупации фашистами Франции стали перемещаться основные силы русского зарубежья. Основание в 1942 г. этого авторитетного эмигрантского журнала второй половины XX века, достойно продолжившего традиции парижских «Современных записок», связано с именами М. Алданова и М. Цетлина, отчасти И. Бунина, морально поддержавшего эту идею, С. Франка, П. Флоренского, Л. Шестова. Несомненно, что именно этот долговечный журнал русского зарубежья, объединивший под своей обложкой писателей всех трёх волн эмиграции, оказал решающее воздействие на формирование литературных вкусов зарубежного читателя.
Несмотря на довольно значительный отток литературных сил в 1940—1950-е годы в Америку, многие крупнейшие издания послевоенной поры по-прежнему были связаны с Европой. Нередки случаи и смешанных редакций, разделенных между двумя континентами. Расцвет журналистики в свою очередь во многом был предопределен процветанием критики на страницах общественно-политических и литературных изданий центров русского рассеяния. Как правило, исполнены глубокой символики сами названия этих периодических органов: «Воля России» (Прага, 1920—1932), «Своими путями» (Прага, 1924—1926), «Современные записки» (Париж, 1920—1940), «Звено» (Париж, 1923—1928), «Числа» (Париж, 1930—1934), «Возрождение» (Париж, 1925—1940), «Последние новости» (Париж, 1920—1940), «Дни» (Париж, 1928—1933), «Сегодня» (Рига, 1919—1940), «Новая русская книга» (Берлин, 1922—1923), «Руль» (Берлин, 1920—1931), «Путь» (Париж, 1925—1940), «Вестник русского христианского движения» (Париж, 1925—1939; Париж, Мюнхен, Нью-Йорк, 1945— 1991), «Новый журнал» (Нью-Йорк, 1942), «Опыты» (Нью-Йорк, 1953—1958), «Грани» (Франкфурт-на-Майне 1946—1991), «Новоселье» (Нью-Йорк, Париж, 1942—1950), «Русская мысль» (Париж, 1947), «Мосты» (Мюнхен, 1958—1970), «Воздушные пути» (Нью-Йорк, 1960—1967), «Континент» (Берлин, Мюнхен, 1974—1990, ныне издается в Москве) и др.
С конца 1980 — начала 1990-х годов, когда радикально изменилась общественно-политическая и литературная ситуация в России, постепенно исчезло само понятие эмиграции. Жизнь литератора за границей не воспринимается уже как изгнанничество. Это, как правило, свободный выбор человека, спокойно переезжающего на новое место жительства и не лишенного при этом российского гражданства. Русская литература, а вместе с ней и русская литературная критика метрополии и диаспоры объединились общими проблемами творческого характера.
Драматическое движение литературной критики русского зарубежья становится самостоятельной отраслью историко-литературного знания и ждет своего подробного описания в вузовском учебнике.
* * *
Наш учебник посвящен истории, во многом завершившей уже течение своё. В настоящее время в России заметно меняются сам статус, само назначение литературной критики. Критика текста (при отчетливо наметившемся векторе демократических и экономических преобразований в обществе), как правило, не берет на себя дополнительные, добавочные функции, без которых она прежде очень часто не мыслила своего существования. Ныне критика, как никогда, далека от стремления превращаться в социальную трибуну-кафедру, с высоты которой можно поведать свету не только (а подчас и не столько) о своих собственно литературных наблюдениях и пристрастиях, но и о проблемах политики, философии, морали, права, разумного хозяйствования и др.
Литературная критика остается в пределах самой литературной жизни, упрочивая репутации талантливых мастеров, давая доказательные оценки поставщикам массовой (рыночной) словесной продукции и т. д. В литературной критике заметно снижается градус гражданского одушевления, присущий прежним историческим периодам. Хотя, вероятно, наряду с новыми формами суверенного существования литературной критики будет набирать общественный вес и вызывать пристрастный публичный интерес едва обозначившаяся пока критика текущей журналистики, критика, направленная на осмысление текстов современных печатных и электронных средств массовой информации и коммуникации.
Аудитория зрителей, слушателей, читателей всё охотнее и регулярнее внимает критическим разборам и анализам качественного состояния периодики. Современные СМИ в своей сложной совокупности (пресса, радио, телевидение) предъявляют невероятно массовой аудитории оформленную на новый лад, скроенную по последнему слову техники динамичную художественно-образную (или псевдохудожественную, неполноценно-художественную) картину мира. Эта картина — продукт коллективного и конвеєрного журналистского, словесного по преимуществу, творчества (на радио — помноженного на звук, а на телевидении — на так называемую движущуюся «картинку», на изобразительный ряд). Средства массовой информации и коммуникации сообща творят художественно-образную иллюзию реальности, стремящуюся — в идеале — к предельной «новостной» достоверности и точности.
Критика журналистского творчества, обращенная на эстетические и нравственные достоинства и недостатки в произведениях СМИ, на профессиональные особенности журналистов, на их этические позиции, политико-экономические взгляды, гуманитарно-правовые убеждения и т. д., в нынешних переворотившихся социокультурных обстоятельствах отчасти берет на себя исполнение прежних, традиционных для России общественных обязанностей критики литературной.
История журналистской критики России — дело обозримого будущего.