История русской литературной критики. В.В. Прозоров

Глава 4. Литературная критика 1840-х годов

Характеристика общественно-литературной ситуации. — Литературная критика «Отечественных записок»: В. Г Белинский, М. Н. Катков, А.Д. Галахов, В. П. Боткин,

В. Н. Майков. — Критика журнала «Москвитянин» и славянофильская критика: М. П. Погодин, С. П. Шевырёв, И. В. Киреевский, А. С. Хомяков, К. С. Аксаков. —Литературно-критическая позиция журнала И. И. Панаева и Н. А. Некрасова «Современник». В. Г. Белинский в «Современнике». А. В. Никитенко- критик. — Литературная критика на страницах журналов конца 1840 — начала 1850-х годов: С. С. Дудышкин, А. А. Григорьев, Б. Н. Алмазов.

В отечественную историю 1840-е годы вошли как «эпоха возбужденности умственных интересов» (А. И. Герцен), период удивительного взлета философско-общественной и литературно-критической мысли, который долго будет вызывать восхищение потомков. Постановка и решение всех общественно-политических, философско-исторических и эстетических вопросов в это «замечательное десятилетие» (П. В. Анненков) определялись противостоянием двух сформировавшихся на рубеже 1830— 1840-х годов течений русской общественной мысли — западничества и славянофильства.

В основании споров западников и славянофилов лежал жизненно важный вопрос о месте России в историческом процессе, связи ее культурно-исторического прошлого с настоящим и будущим, её возможном вкладе во всемирную историю. От ответа на него зависела и оценка тех или иных явлений литературной истории и современности.

Отстаивая необходимость исторического движения России по европейскому пути, выдвигая на первый план идею свободы и самоценности человеческой личности, западники (В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Т.Н.Грановский, К.Д.Кавелин, В.П.Боткин, П.В.Анненков и др.) подчеркивали исчерпанность тех начал, которые составляли основу древнерусской жизни. Программными выступлениями западников стали публичные лекции Т. Н. Грановского, статьи В. Г. Белинского, появившиеся в «Отечественных записках» за 1841 г. и получившие позже общее название «Россия до Петра Великого», и напечатанная в первом номере некрасовского «Современника» работа К. Д. Кавелина «Взгляд на юридический быт Древней России».

Славянофилы (А. С. Хомяков, И. В. и П. В. Киреевские, К. С. и И. С. Аксаковы, Ю. Ф. Самарин, Д. А. Валуев и др.), публиковавшие свои статьи на страницах «Москвитянина», «Московских литературных и ученых сборников» 1846, 1847 и 1852 гг., «Русской беседы» и ряда других изданий, выступили против перенесения на историю России схем европейской истории. Обосновывая оппозицию «Россия — Европа», они подчеркивали, что Европа возникла как результат завоеваний одних народов другими, а Россия — мирным путём; на Западе утвердился рассудочный католицизм, в России — цельная христианская вера; в европейской жизни преобладает индивидуалистическое начало, а в русской — общинное. Главную задачу, вставшую перед русской нацией, славянофилы видели в том, чтобы построить жизнь на общинных и подлинно христианских началах и тем самым указать путь к истинному единению — «соборности».

Несмотря на острые споры между собой, западники и славянофилы являлись союзниками в общем стремлении к преобразованию русской жизни. Те и другие критиковали николаевский режим, требовали отмены крепостного права, отстаивали свободу совести, слова, печати. Характерно более позднее признание А. И. Герцена: «... мы были противниками их, но очень странными... У них и у нас запало с ранних лет одно сильное, безотчетное ... чувство безграничной, обхватывающей все существование любви к русскому народу, русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно»¹.

¹См.: Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. IX. М., 1956. С. 170. Далее работы Герцена цитируются по данному изданию, том и страница указываются в скобках в тексте главы.

Трибуной общественных и эстетических споров в 40-е годы, как и в предшествующее десятилетие, остается русская журналистика, претерпевшая серьезные изменения. В истории русской литературы наступает «журнальный период». Откликаясь на все наиболее значительные явления умственной жизни России и Европы, вбирая в себя почти всю отечественную и переводную беллетристику, толстые ежемесячники («Отечественные записки», «Современник», «Москвитянин» и др.) «превратились в необычайно важный фактор социально-политического и культурного движения и сделались центрами идейной жизни страны»¹.

Одобрительно оценивали возраставшее влияние журналов Белинский и Герцен. По словам Герцена, они «распространили в последние двадцать пять лет огромное количество знаний, понятий, идей. Они давали возможность жителям Омской или Тобольской губернии читать романы Диккенса или Жорж Санд, спустя два месяца после их появления в Лондоне или Париже» (VII, 215—216).

Издатели и редакторы журналов стремились придать идейное единство всем публикуемым здесь материалам: публицистическим, критическим, художественным и научным. Еще более важное место, чем прежде, заняла в них литературная критика. В журналах этого времени, по справедливому замечанию Н. Г. Чернышевского, «эстетические вопросы были ... по преимуществу только полем битвы, а предметом борьбы было влияние вообще на умственную жизнь» (III, 25). Определяющее значение для журналов приобрело понятие «литературного направления», которое еще в 1830-е годы активно отстаивал Кс. Полевой. С новой силой разгорелась журнальная полемика по разнообразным вопросам, приковывающая к себе внимание читающей и мыслящей России.

В 1840-е годы разнообразнее, чем прежде, стали типы периодических изданий. Наряду с литературными ежемесячниками выходят театральный журнал «Репертуар и Пантеон» Ф. А. Кони, еженедельный иллюстрированный журнал «Иллюстрация» Н. Кукольника, рассчитанные на широкие слои публики. Растет значение газет: в ряде городов упрочилось издание «Губернских ведомостей». В издательское дело все больше проникают предпринимательские отношения, увеличивается количество профессиональных журналистов и литераторов. Рядом с читателем из дворян появляется новый демократический читатель из среды чиновничества, купечества и духовенства.

Центральное место в журналистике 1840-х годов заняли «Отечественные записки», которые в 1839 г. перешли в руки обладавшего незаурядными деловыми способностями, близкого к литературным кругам А. А. Краевского. Стремясь противостоять журнальной монополии Ф. Булгарина, Н. Греча и О. Сенковского, А. А. Краевский привлек к изданию талантливых литераторов различной направленности. Среди сотрудников «Отечественных записок» были и писатели пушкинского круга (П. А. Вяземский, В. А. Жуковский, В. Ф. Одоевский), и будущие активные участники «Москвитянина» (М.П. Погодин, С.П.Шевырёв, А.С. Хомяков, М. А.Дмитриев), и начинавшие творческий путь молодые писатели (Лермонтов, Тургенев, Некрасов, Достоевский, Панаев и др.). Солидный по объему журнал (до 40 печатных листов) включал в себя восемь отделов: «Современная хроника России», «Наука», «Словесность», «Художества», «Домоводство, сельское хозяйство и промышленность вообще», «Критика», «Современная библиографическая хроника», «Смесь». Направление журнала определялось Белинским, который после переезда в Петербург возглавил критико-библиографический отдел журнала, и его друзьями — Боткиным, Катковым, Грановским, Кетчером, Кудрявцевым. Вскоре в «Отечественных записках» начали сотрудничать близкие критику Герцен, Огарев и Некрасов.

¹См.: История русской журналистики XVIII—XIX веков / Под ред. А. В. Западова. Изд. 3-є. М., 1973. С. 240.

Ставший организационным центром западников, журнал А. А. Краевского активно выступал за европеизацию русской жизни, знакомил читателей с высшими достижениями европейской научной и художественной мысли. В «Отечественных записках» появились лучшие произведения русской литературы, созданные в конце 1830—1840-х годах: стихотворения Лермонтова и отдельные части «Героя нашего времени», «песни» и «думы» Кольцова, проза и философские работы Герцена, ранние произведения Тургенева, рассказы и стихотворения Некрасова, повести Достоевского и Салтыкова-Щедрина. Кроме названных писателей, в отделе словесности публиковались Д. В. Григорович, В. И. Даль, В. А. Соллогуб, Г. Ф. Квитка-Основьяненко, А. А. Фет и многие другие. Переводная художественная литература была представлена произведениями Ж. Санд, Диккенса, Ф. Ку пера, Г. Гейне.

В конце 1840-х годов лидирующее положение в русской журналистике занял «Современник». Издававшийся после гибели Пушкина П. А. Плетневым и не привлекавший долгие годы активного читательского внимания, этот журнал в 1847 г. перешел в руки Н. А. Некрасова и И. И. Панаева и приобрел, благодаря участию в нем Белинского и Герцена, радикальную направленность.

С целью противостояния передовой русской журналистике в начале 1840-х годов правящие круги дали разрешение на выпуск двух новых изданий — журналов «Маяк» и «Москвитянин». Редактором и издателем выходившего в Петербурге «Маяка» стал С. А. Бурачок. Журнал яростно нападал на немецкую философию, преследовал современную французскую литературу и стремился привить охранительный дух литературе отечественной, оценивая ее исключительно с позиций религиозности, «патриотизма» и «народности». Язвительно обыгрывая подзаголовок журнала («журнал современного просвещения, искусства и образованности в духе народности русской»), Белинский называл его «Плошкой всемирного просвещения, вежливости и учтивости» (IV, 313).

Гораздо более сложное явление представлял журнал «Москвитянин», издаваемый с 1841 г. видным историком, профессором Московского университета М. П. Погодиным. Несмотря на охранительный характер, «Москвитянин», во многом благодаря сотрудничеству в нем лидеров славянофильства А. С. Хомякова и И. В. Киреевского, выходил за рамки «уваровского направления». Клеветнические нападки на передовую журналистику и литературу, гневные инвективы в адрес погрязшего в разврате, изнемогающего от «переломов и разрушений» Запада соседствовали здесь с глубокой оценкой основ европейского и русского просвещения в статьях И. Киреевского, проницательными, хотя и односторонними суждениями о творчестве Гоголя в статьях Шевырёва и К. Аксакова, с верой в крестьянство как единственного хранителя и выразителя народных убеждений и чаяний в выступлениях А. С. Хомякова.

В связи с усиливающимися в кругу западников разногласиями началась полемика по целому ряду проблем между «Современником» и журналом Краевского. Однако наиболее принципиальная граница противостояния пролегла в 40-е годы между «Отечественными записками» и «Современником» как органами демократического направления, с одной стороны, и «Москвитянином» — с другой.

* * *

Направление «Отечественных записок» во многом определялось литературно-критическими выступлениями Белинского. Среди его многочисленных работ выделялись годовые обзоры русской литературы за 1840—1845 гг., статьи о Лермонтове («Герой нашего времени» и «Стихотворения М. Лермонтова»), цикл из одиннадцати статей о Пушкине и ряд статей и полемических заметок о «Мертвых душах» Гоголя. В выступлениях Белинского этого периода ярко раскрылся просветительский пафос защиты человека в антигуманных социальных условиях, впервые обнаруживший себя в его юношеской драме «Дмитрий Калинин» и ряде «телескопских» статей и заметно приглушенный в период «примирения» критика с действительностью. Преодоление идейного кризиса, увлечение антропологическим материализмом Л. Фейербаха и идеями французского утопического социализма привели Белинского к выработке новых представлений о природе искусства и его назначении, открыли путь к конкретно-эстетической оценке творчества Пушкина, Лермонтова, Гоголя и теоретическому обоснованию «натуральной школы».

Если в конце 1830-х годов искусство понималось Белинским как непосредственное созерцание Идеи, как явление автономное и самоценное, то теперь внимание критика сосредоточено прежде всего на его общественной функции. «Поэзия есть выражение жизни, или лучше сказать, сама жизнь» (IV, 489), — писал критик в статье «Стихотворения М. Лермонтова». «Заимствуя» у действительности материалы, оно «возводит их до общего, родового, типического значения, создает из них стройное целое» (IV, 492). Годом позже, в статье «Речь о критике» (1842), Белинский подчеркнет: «Свобода творчества легко согласуется с служением современности: для того не нужно принуждать себя, писать на темы, насиловать фантазию <...> для этого нужна симпатия, любовь, здоровое практическое чувство истины, которое не отделяет убеждения от дела, сочинения от жизни» (IV, 286).

В публикациях критика находят отражение новые идеи и настроения, впервые заявившие о себе в письмах к В. П. Боткину 1840 — 1841 гг.: «<...> меня теперь всего поглотила идея достоинства человеческой личности и ее горькой участи — ужасное противоречие!» (XI, 558); «все общественные основания нашего времени требуют строжайшего пересмотра и коренной перестройки, что и будет рано или поздно. Пора освободиться личности человеческой, и без этого несчастной, от гнусных оков неразумной действительности» (XII, 13). В подцензурных статьях критика эти идеи предстанут в завуалированной форме, но современники Белинского будут легко усматривать их между строк, находить их в анализе конкретных произведений.

Через все опубликованные в «Отечественных записках», а затем в «Современнике» статьи критика проходит мысль об «аналитическом» направлении века и об утверждении «духа анализа» в современной литературе. Так, в гоголевских «Мертвых душах» высоко оценивается тот факт, что здесь «вскрыта и разанатомирована жизнь до мелочей, и мелочам этим придано общее значение» («Объяснение на объяснение по поводу поэмы Гоголя «Мертвые души»). Не менее важно для критика и другое положение: русская литература должна одухотворяться живыми национальными интересами, быть современной по художественному содержанию и форме, выражать гуманистический пафос. В оценке литературных явлений 1840-х годов Белинский сохраняет выстраданное им понятие художественности произведения. «Теперь требуют от критики, — писал он в статье «Стихотворения Е. Баратынского» (1842), — чтоб, не увлекаясь частностями, она оценила целое художественное произведение, раскрыв его идею и показав, в каком отношении находится эта идея к своему выражению и в какой степени изящество формы оправдывает верность идеи, а верность идеи способствует изяществу формы» (VI, 465). Одновременно в статьях критика в связи с радикализацией его общественных взглядов появляются новые критерии оценок, главное место среди которых занимает «гуманная субъективность».

Уже в статье «Стихотворения М. Лермонтова» (1841) на первый план выходит идея личности — мыслящей, страдающей, имеющей право на протест. В связи с этим Белинский подчеркивает, что творчество поэта должно быть проникнуто страстным, «субъективным» отношением к жизни. Преобладание внутреннего, субъективного элемента в поэтах обыкновенных является признаком ограниченности таланта; напротив, в таланте великом его избыток становится признаком гуманности: «Великий поэт, говоря о себе самом, о своем я, говорит об общем — о человечестве, ибо в его натуре лежит все, чем живет человечество» (IV, 521).

Решающее значение в оценке лермонтовского творчества приобретает для Белинского принцип историзма. Утверждение, что творчество поэта находится в зависимости от духа времени, высказанное критиком еще в «телескопских» статьях, теперь получает более детальное и глубокое обоснование: «Чем выше поэт, тем больше принадлежит он обществу, среди которого родился, тем теснее связано развитие, направление и даже характер его таланта с историческим развитием общества» (III, 237). Сопоставляя лирику Пушкина и Лермонтова и раскрывая глубокую связь последней с русской жизнью 1830-х годов, критик решительно заявляет, что Лермонтов — «поэт совсем другой эпохи»: в его лирических произведениях «нет пушкинского разгула на пиру жизни, но везде вопросы, которые мрачат душу, леденят сердце...» (IV, 503). В произведениях Лермонтова отразились характерные черты века «сознания, философствующего духа, размышления, рефлексии». Пробуждение русского общества к «жизни», т. е. к критической оценке всего окружающего, по мысли Белинского, нашло отражение уже в творчестве Пушкина (в частности, в стихотворении «Демон»), однако в поэзии Лермонтова скептицизм и тоска по идеалу приобретают характер «сердечного отчаяния».

Для критика важно подчеркнуть, что отрицание сочетается в поэзии Лермонтова с мечтой об идеале. Яркий пример, подтверждающий эту мысль, критик находит в поэме «Мцыри», главный герой которой, наделенный «огненной душой», «могучим духом», становится любимым героем Белинского.

Восстановив в правах «субъективность», критик возвращает свои симпатии к Шиллеру, Ж. Санд, Г. Гейне, Грибоедову. Отрицая свою прежнюю оценку, он говорит о «Горе от ума» как о «благороднейшем создании гениального человека» (V, 61).

В статье «Стихотворения М. Лермонтова» воплотились те принципы анализа художественного творчества, которые будут теоретически осмыслены и заявлены Белинским год спустя в «Речи о критике» (1842). «Наш век, — писал он, — решительно отрицает искусство для искусства, красоту для красоты» (VI, 277). Определение степени эстетического достоинства произведения «должно быть первым делом критики», но необходимо слияние «эстетической» критики с «исторической» (VI, 284).

В полной мере это единство эстетического и исторического подходов к художественному творчеству раскрылось в цикле статей Белинского «Сочинения Александра Пушкина» (1843—1846) — самой крупной работе критика периода «Отечественных записок». Ставший откликом на выход в свет первого посмертного собрания сочинений поэта, этот труд значительно перерос рамки обычной рецензии и даже творческого портрета писателя: размышления критика оформились в фундаментальную работу о движении русской литературы от Ломоносова до Пушкина, решавшую одновременно важнейшие теоретико-литературные проблемы (пафос художественного творчества, реализм и народность литературы и др.). Творчество Пушкина рассматривалось Белинским как закономерный итог векового развития русской литературы. Анализируя пушкинские произведения в хронологической последовательности — от ранней лицейской лирики к прозе 1830-х годов, критик уделял особое внимание «Евгению Онегину» (8 и 9 статьи цикла), имеющему для русской нации «огромное историческое и общественное значение».

Называя роман «энциклопедией русской жизни», отмечая авторскую «верность действительности», типичность и в то же время индивидуальность героев, их социальную, историческую и национальную обусловленность, Белинский тем самым утверждал пушкинский реализм, хотя еще не употреблял этого термина. Сочувственно-критической оценке Онегина («эгоиста поневоле») здесь противопоставлена высокая оценка образа Татьяны Лариной («тип русской женщины»). В то же время Белинский, отстаивавший в эти годы идею женской эмансипации, подвергал критике поведение героини в финальной сцене романа, ее отказ от свободного проявления своего чувства во имя долга.

По мнению критика, Пушкин открыл новую эпоху в русской литературе благодаря тому, что был в ней «первым поэтом-художником» и глубоко национальным, народным поэтом. Главный признак народности Белинский, как и в «телескопский» период деятельности, видел в правдивом изображении жизни. Поэзия Пушкина, замечал он, «удивительно верна русской действительности, изображает ли она русскую природу или русские характеры (VII, 332). Критик значительно углублял понятие народности литературы, отделяя его от понятия простонародности и подчеркивая, что народность заключается не в предмете изображения, но в точке зрения: Пушкин в своем творчестве смотрит на жизнь глазами русского человека, оставаясь верным действительности «при изображении и низших, и средних, и высших сословий». При всем том, по мнению Белинского, Пушкина можно назвать народным поэтом лишь наполовину, имея в виду народный характер содержания его произведений, но не их популярность. Наш народ, замечал он, «не знает ни одного своего поэта» (VII, 332).

Важное значение для последующего развития русской критики имело понятие пафоса художественного творчества. Раскрывая в пятой статье пушкинского цикла эстетическое содержание этого понятия, критик подчеркивал, что пафос — это «осердеченная» идея, лежащая в основе произведения, идея, где интеллектуальное начало слито с эмоциональным. Теория пафоса указывает и на неповторимый характер творческого процесса, в результате которого рождается художественное произведение: автор «вынашивает в себе зерно поэтической мысли», как вынашивает мать будущего младенца. «В пафосе, — пишет Белинский, — поэт является влюбленным в идею, как в прекрасное, живое существо, страстно проникнутым ею...» (VII, 312). Понятие пафоса в статье критика имеет и общественно-исторический смысл: в пафосе творческая индивидуальность художника сливается с духом времени, и чем более выражен он в произведении, тем более художник велик.

Далеко не все в пушкинском творчестве оказалось истолковано критиком с равной мерой глубины. Однако Белинский прекрасно осознавал, что Пушкин — «вечно живое, движущееся явление» и что им сделан лишь первый шаг к его постижению. Высоко оценивая творчество Пушкина, критик вместе с тем рассматривал его в ретроспекции, как уже пройденный этап в развитии русской литературы: в нем недостает «анализа», неукротимого стремления исследования; пушкинской «созерцательности» он противопоставляет критический, «отрицательный» пафос творчества Гоголя. Автор «Ревизора» и «Мертвых душ» для него — поэт более социальный, отвечающий потребностям быстротекущей современности, ищущий ответы «на тревожные, болезненные вопросы настоящего». В статьях Белинского периода «Отечественных записок» уже намечено то противопоставление пушкинского и гоголевского направлений в русской литературе, которое станет принципиально важным для критики последующего десятилетия.

В сороковые годы Белинский создал целый цикл статей о Гоголе: рецензию на первый том поэмы, две полемические статьи, направленные против трактовки «Мертвых душ» К. Аксаковым. Кроме того, критик касался творчества Гоголя в своих обзорах русской литературы 1840-х годов, уделив ему особое внимание во «Взгляде на русскую литературу 1847 года». Наконец, Белинский опубликует рецензию на «Выбранные места из переписки с друзьями» и напишет «Письмо к Гоголю», ставшее известным всей мыслящей России. Вместе с тем критика не покидало чувство, что он сказал о Гоголе далеко не все, но задуманный им большой, итоговый труд о писателе, подобный пушкинскому циклу, так и остался неосуществленным.

Наиболее глубокая и многосторонняя оценка «Мертвых душ» была дана Белинским в его первом отклике на поэму («Похождения Чичикова или Мертвые души», 1842). Развивая в рецензии идеи, заявленные им в статье «Стихотворения М. Лермонтова», критик усматривал в поэме Гоголя не только «пафос действительности как она есть», но и пафос «гуманной субъективности», которая обнаруживает в писателе «человека с горячим сердцем, симпатичною душою и духовно-личною самостию» (VI, 217). Критик видит полет души, гражданскую тревогу Гоголя; для него равно важны и гоголевский смех, и лиризм писателя. Всеобъемлющая гуманность автора «Мертвых душ» включает в себя и утверждение, и отрицание, не позволяет с «апатическим равнодушием» смотреть на мир. В первом отклике Белинского на «Мертвые души» примечателен еще один момент: критик считает, что это произведение нельзя воспринимать как сатиру, в которой намеренно сгущены темные краски (именно на этом был сделан акцент Ф. Булгариным, Н. Полевым и рядом других критиков Гоголя). В нем «все серьезно, спокойно, истинно, глубоко».

Полемика, разгоревшаяся вскоре вокруг «Мертвых душ»¹, наложит свой отпечаток на характер дальнейших суждений критика о поэме. Усложнившаяся в 1840-е годы общественно-литературная борьба вела к тому, что Белинскому порой приходилось не столько оценивать Гоголя, сколько, избирательно обращаясь к отдельным сторонам его творчества, отвечать своим оппонентам. Позже сам критик в одном из писем признается, что обстоятельства литературной борьбы слишком довлели над каждым, кто писал о Гоголе. Так, в ходе полемики с К. Аксаковым он, как увидим далее, значительно сузит свою первоначальную интерпретацию «Мертвых душ», односторонне сосредоточив внимание на критическом пафосе творения Гоголя.

¹См.: Манн Ю. В поисках живой души: «Мертвые души». Писатель — критика— читатель. М., 1984. Гл. X, XI.

С творчеством Гоголя, с теми новыми началами, которые он внес в литературу, Белинский связывал ее будущее. С этих позиций в последние годы своей деятельности критик будет отстаивать эстетические принципы натуральной школы.

В период становления журнала А. Краевского важную роль сыграл в нем Михаил Никифорович Катков (1818—1887). Круг явлений, попадающих в поле зрения Каткова-критика в период его сотрудничества в «Отечественных записках», достаточно широк: он пишет не только о литературе, но и откликается на книги о живописи, археологии, нумизматике, медицине, на труды юридические и экономические. Одним из первых в русской критике Катков предпринял попытку приложить к истории отечественной литературы основные положения гегелевской эстетики, разграничить такие понятия, как «словесность» и «литература» (статьи «"Песни русского народа", изданные И. Сахаровым», 1839; «История древней русской словесности, сочинение М. Максимовича», 1840).

Обращает на себя внимание просветительская направленность его выступлений, одобрение им тех изданий, которые несут читателю новые знания, расширяют его кругозор. Как и Белинскому, Каткову нередко приходилось откликаться на произведения многих второстепенных и третьестепенных авторов. Его суровую оценку получали те стихотворные и беллетристические произведения, авторы которых нагромождали одну нелепость за другой, рассчитывая этим привлечь внимание доверчивого читателя. В рецензиях на подобные произведения Катков, как и Белинский, часто пользовался приемом иронического пересказа. Широкая эрудиция, основательная философская подготовка, тонкий эстетический вкус, отразившиеся в статьях молодого Каткова, делали их привлекательными для русских читателей.

Большой вклад в укрепление литературно-критических позиций «Отечественных записок» внес Алексей Дмитриевич Галахов (1807—1892). Естественник по образованию (Галахов окончил физико-математическое отделение Московского университета), он получил признание современников как талантливый литературный критик и педагог-словесник. По его учебнику и хрестоматии несколько поколений гимназистов изучало историю русской литературы. Яркая картина литературной и идейной жизни 1820—1840-х годов была воссоздана в мемуарных очерках Галахова «Записки человека», создававшихся в разные годы и опубликованных в конце XIX в.¹.

¹См.: Галахов А.Д. Записки человека. М., 1999.

А. А. Краевскому импонировали образ мыслей Галахова и его преданность журналу. На страницах «Отечественных записок» Галахов поместил свыше девятисот критических статей и рецензий на книги по лингвистике, медицине, садоводству и т. д. Среди них — множество рецензий на беллетристику 1840-х годов и поделки массовой литературы, в которых критик требовал от литературы глубокого содержания, правдивого изображения жизни, высокой художественности. Наиболее значимые публикации Галахова в «Отечественных записках»— статьи о романе И. И. Лажечникова «Басурман» (1839, №2), о книге М.П. Погодина «Год в чужих краях» (1844, №9), о поэзии Е. Баратынского (1844, № 12) и Д. Давыдова (1849, № 2). Заслуги Галахова перед журналом заключались и в активном личном участии, и в привлечении к сотрудничеству в нем многих знакомых, в том числе — Белинского, П. Кудрявцева, Каткова, Боткина, Кавелина, Ф. Буслаева и др. «Горжусь тем, что в итоге вашего успеха есть и моя лепта»¹, — писал он в 1845 г. Краевскому и был, несомненно, прав.

На формирование эстетических и историко-литературных взглядов Галахова и даже на его стиль большое влияние оказал Белинский. На протяжении многих лет Галахов сохранял доброжелательные отношения с критиком, хотя и не принимал его «крайностей», его категоризма. Белинский, замечал он позже, «в самой умной статье скажет непременно что-нибудь такое, с чем нельзя согласиться при всем уважении к автору, что-то слишком шокирующее ум и подающее повод к спорам и обвинениям»².

Василий Петрович Боткин (1811/12—1869) сыграл заметную роль в развитии русской критики 1840—1850-х годов не только как эрудированный и проницательный собеседник и советчик Белинского, Анненкова, Тургенева, Л. Толстого, но и как критик самостоятельный и оригинальный. Его статьи печатались на страницах «Телескопа» и «Молвы», в «Московском наблюдателе» в пору редактирования его Белинским, а позже — в «Отечественных записках» и в «Современнике». Главная особенность выступлений Боткина — блестящий эстетический анализ, глубокое проникновение в ткань художественного произведения, базирующееся на энциклопедических знаниях критика — знатока всех видов искусства (литературы, живописи, музыки, ваяния, архитектуры).

Статьи Боткина, опубликованные в журнале А. А. Краевского («Шекспир как человек и лирик», 1842; «Германская литература», 1843 и др.), отличало стремление приобщить читателей к высшим достижениям западноевропейской культуры, идея общественного назначения искусства, высокий критерий художественности, историзм.

¹См.: Литературное наследство. Т. 56. М., 1950. С. 176.

²См.: Венок Белинскому. М., 1924. С. 147.

В начале 1840-х годов общественно-политические взгляды Боткина приобрели радикальный характер. Переходя, как и Белинский, от «примирения» к бунтарскому «шиллеризму»,¹ Боткин в своих письмах к Герцену и Белинскому восхвалял Великую французскую революцию и Робеспьера, ниспровергал в духе социалистических идей основы современного общества — церковь, брак и т. д. Общественным публицистическим пафосом проникнуты и его статьи этих лет. Так, в статье «Выставка Императорской Санкт-Петербургской академии художеств в 1842 году» он замечал, что современное искусство отдалилось от общественной жизни, отражает интересы избранных, а не «дух своего народа». Боткин упрекал художников академической школы за манерность, заученность и требовал не простого представления внешности, а «внутреннего выражения», единства мысли и чувства художника.

Критические статьи и библиографические заметки «Отечественных записок» в своих лучших образцах являли собою единство эстетических, исторических и этических принципов рассмотрения произведений. Большое количество обзорных статей в журнале свидетельствовало о стремлении критиков обозначить главные тенденции историко-литературного развития. Белинский, Галахов, Боткин отстаивали «поэзию действительности», одухотворенную живым национальным интересом, «гуманную субъективность» художника, приветствовали движение русской литературы по пути реализма. На страницах журнала начинала складываться и критика тенденциозная, критика «по поводу», которая займет центральное место в журналах последующего десятилетия. В связи с этим характерно признание А. Д. Галахова: «...нас интересовало не столько само содержание разбираемого сочинения, сколько отношение содержания к дорогим для нас убеждениям. Мы пользовались новым трудом литератора или ученого как поводом поговорить о том, что составляло задачу журнала, что давало ему цвет, отвечало сущности его программы»².

¹См.: Егоров Б. Ф. Боткин — критик и публицист И Боткин В. П. Литературная критика. Публицистика. Письма. М., 1984. С. 4—5.

²См.: Галахов А.Д. Записки человека. С. 147—148.

После ухода Белинского в апреле 1846 г. из «Отечественных записок», вызванного причинами не столько материального, сколько идейного характера, отдел «Критики и библиографии» журнала возглавил Валериан Николаевич Майков (1823—1847). Увлечение молодого критика новейшими философскими и социально-экономическими учениями — позитивизмом О. Конта, антропологизмом Л. Фейербаха, трудами социалистов-утопистов и представителей французской исторической школы — определило публицистический характер его выступлений, тесное переплетение в его статьях вопросов эстетических и историко-литературных с социологическими, психологическими и политико-экономическими. Центральное место в его статьях и рецензиях, публиковавшихся в 1845 г. на страницах «Финского вестника» (статья «Общественные науки в России», рецензии на произведения В. Ф. Одоевского, И. С. Тургенева и ряда других писателей), а в 1846 — первой половине 1847 г. — в «Отечественных записках» («Стихотворения Кольцова», «Нечто о русской литературе в 1846 году», «Петербургские вершины, описанные Я.Бутковым» и др.), занимают проблемы взаимоотношения науки и искусства, художественности и идейности литературы, ее специфики на современном этапе, роли в ней беллетристики и т. д.¹ Являясь в их постановке и решении последователем Белинского, В. Майков вместе с тем внес в их осмысление много нового.

Важнейшим достоинством искусства, наряду с верным изображением действительности, критик считал воспроизведение ее с «симпатической стороны», т. е. «проникнутость ее исходящими от автора общечеловеческими чувствами симпатии или антипатии»². Подчеркивая, что «очеловечение действительности» в искусстве снимает любые ограничения в выборе предмета изображения, В. Майков, как и Белинский, активно защищал эстетические принципы натуральной школы.

Глубина и проницательность литературно-критической мысли В. Майкова ярко раскрылась в оценке ранней прозы Достоевского. Сопоставляя творчество Гоголя и Достоевского как двух представителей натуральной школы, критик отмечал новаторский характер произведений последнего: «Гоголь — поэт по преимуществу социальный, а г. Достоевский — по преимуществу психологический. Для одного индивидуум важен как представитель известного общества или известного круга; для другого самое общество интересно по влиянию его на личность индивидуума...»³. Высокую оценку В. Майкова получает не только повесть «Бедные люди», но и другие ранние повести писателя — «Двойник» и «Господин Прохарчин». В «огромности психологического интереса» в произведениях Достоевского критик видит важное завоевание реалистического искусства.

¹См.: Сорокин Ю. С. В.Н. Майков и его литературно-критическая деятельность // Майков В. Н. Литературная критика. Л., 1985. С. 17—32.

²См.: Егоров Б. Ф. Майков В. Н. // Русские писатели: 1800—1817. Биографический словарь. М., 1994. С. 459.

³Майков В.Н. Литературная критика. Л., 1985. С. 180.

Радикально односторонний антропологизм Майкова проявился в истолковании им категории «национального». Мерилом в оценке критиком литературных и социально-исторических явлений становятся понятия «чистоты человеческого типа» и «идеальной цивилизации», обусловливающей свободное и гармоничное развитие всех человеческих «потребностей и наклонностей»¹. Подчеркивая, что «особенности русского, француза, немца» — это «такие силы, которые удаляют каждого из них от идеала человека, следовательно, и от идеальной цивилизации»², критик утверждал превосходство наднациональных ценностей («Краткое начертание истории русской литературы, составленное В. Аскоченским...», 1846; «Стихотворения Кольцова», 1846 и др.).

С приходом В. Майкова, как отмечали сотрудники «Отечественных записок», критика журнала утратила свойственный ей при Белинском «тревожный дух» и «задирчивость» и обрела «спокойный тон», более «практический» характер.

¹См.: Егоров Б.Ф. Боткин — критик и публицист. С. 459.

²Майков В.Н. Литературная критика. С. 41.

* * *

В начале 1840-х годов у петербургской журналистики появился серьезный оппонент в лице журнала «Москвитянин». Фигура его издателя Михаила Петровича Погодина (1800—1875) — известного историка и литератора — вызывала двойственное к себе отношение как современников, так и исследователей более позднего времени. Принимая во внимание негативные отзывы о Погодине радикально настроенных общественных деятелей, нельзя вместе с тем не видеть в издателе «Москвитянина» талантливого ученого, трудолюбивого собирателя исторических материалов, ревностно относящегося к своему делу публициста и журналиста. Сын крепостного, сумевший благодаря своему трудолюбию и таланту пробиться в дворянское сословие, стать признанным ученым, дорожил достигнутым и был вынужден в силу обстоятельств соблюдать нормы «правильного» поведения и в журнальной, и в преподавательской деятельности.

Поскольку журнал Погодина был единственным периодическим изданием в Москве, разрешенным правительством после закрытия «Московского телеграфа» и «Телескопа», в нем нередко публиковали свои труды и те литераторы, которые далеко не во всем разделяли его программу.

«Москвитянин» имел энциклопедический характер и включал в себя отделы «Духовное красноречие», «Изящная словесность», «Науки», «Материалы для русской истории и истории русской словесности», «Критика и библиография», «Славянские новости» и «Смесь» («Московская летопись», «Внутренние известия», «Моды» и т. д.). Журнал Погодина отстаивал идею самобытности исторического пути России, предостерегал русское общество от увлечения революционными и социалистическими идеями, противопоставлял рационализму и материализму «христианскую философию». Пропаганда теории официальной народности, которая активно велась на его страницах (причем весьма умно и талантливо), сочеталась с идеями панславизма: журнал выступал не только за национальное самоопределение славянских народов балканских стран, но и за образование «всеславянского союза» под эгидой русского императора¹. Стремление раскрыть самобытность русской истории, русской духовной культуры подкреплялась публикацией многочисленных документальных источников — проповедей и переписки митрополитов, материалов из истории церкви, работ о древнем периоде русской истории, петровской эпохе и эпохе Екатерины II. Самым слабым отделом «Москвитянина» в 1840-е годы был отдел «Изящная словесность», в котором печатались произведения консервативных по своим взглядам М. А. Дмитриева, Ф.Н. Глинки, А.С. Стурдзы и ряда других второстепенных литераторов. Редким исключением на этом фоне выглядели отдельные произведения Гоголя, В. Даля, Н.М. Языкова, А.С. Хомякова и К. Павловой.

В отделе «Критика и библиография» помимо статей и рецензий С. П.Шевырева — ведущего критика журнала — печатались статьи корректора университетской типографии А. Студитского, не оправдавшего, однако, возлагавшихся на него надежд. В первой половине 1840-х годов на страницах журнала появился ряд статей критиков-славянофилов: «Объяснение» К. Аксакова по поводу его брошюры о «Мертвых душах» (1842), статьи А.С. Хомякова «Письмо в Петербург о выставке» (1843), «Опера Глинки «Жизнь за царя» (1844), «Мнение иностранцев о России» (1845), программная статья И. В. Киреевского «Обозрение современного состояния литературы» (1845) и др.

¹См.: Умбрашко К. Б. М. П. Погодин: Человек. Историк. Публицист. М., 1999. С. 21.

Направление журнала было обозначено уже в его первом номере статьями «Петр Великий» М. П. Погодина и «Взгляд русского на образование Европы» С. П. Шевырёва. Признавая важность реформ Петра, начавшего соединение двух всемирных образований — Запада и Востока, Погодин в то же время отстаивал мысль о самобытности исторического и культурного развития России. По его мнению, западная культура, уже умирающая, должна проникнуться плодотворными началами русской культуры — наследницы Византии. «Теперь, — констатировал Погодин, — мы начинаем освобождаться из-под этого насильственного ига европейского, <...> начинаем думать о собственных своих стихиях, пользоваться европейским опытом, наукою, искусством с рассуждением, небезусловно, откидывая ненужное для себя, <...> покушаемся выражать свою национальность в слове, в мысли, в деле, в жизни»¹.

¹См.: Москвитянин. 1841. №1. Отд. Науки. С. 25.

Антизападнический пафос более открыто звучал в статье С. П. Шевырёва, видевшего основу современной истории в противоборстве Запада и России. Автор давал резко отрицательную оценку социальной системы и духовной жизни Западной Европы. В отличие от Франции, пораженной «недугом государственности», и Германии, переболевшей «реформацией» и пережившей кризис общественной мысли, Россия, по мнению Шевырёва, сохранила национальное согласие, осталась верной началам «православия, самодержавия и народности», а потому именно она призвана спасти человечество.

«Москвитянин» повел ожесточенную войну с «Отечественными записками», лишь изредка выступая против изданий Ф. Булгарина, Н. Греча и О. Сенковского. Всеми своими публикациями — философскими и историческими статьями, критикой и библиографией — журнал противостоял идеям Белинского и Герцена, которые, в свою очередь, резко выступали против теории официальной народности, защиты «христианской философии», идеализации патриархальных форм русской жизни и культуры.

Возглавлявший отдел критики и библиографии Степан Петрович Шевырёв (1806—1864) в начальный период своей деятельности (1827—1836) заслужил одобрение Пушкина и Гоголя. Активно выступая на страницах «Московского вестника» как представитель философской критики, Шевырёв стремился определить объективные законы искусства, приветствовал сближение литературы с действительностью. Одним из первых он обратил внимание на эволюцию художественного метода Пушкина от романтических «Цыган» к первым главам «Евгения Онегина» и «Борису Годунову» (статья «Обозрение русской словесности за 1827 год»). В годы сотрудничества Шевырёва в «Московском наблюдателе» (1835— 1836) в его общественно-эстетической позиции явственно обнаружились консервативные тенденции.

; Выступив против «торгового» направления в литературе, Шевырёв І постепенно переходит на официально-охранительные позиции. Его статьи периода «Москвитянина» обнаруживают сложное сочетание открыто выраженных охранительных тенденций с тонким эстетическим анализом целого ряда литературных явлений (произведений Пушкина, Гоголя, А. Вельтмана, М. Загоскина и ряда других авторов).

Примечательно, что в понимании предмета и назначения литературной критики Шевырев был близок Пушкину и литераторам его круга. Он подчеркивал, что критика должна быть обращена не только на художественную сторону рассматриваемых произведений, но и на их содержание, отражающее проблемы современной жизни; ее предметом являются как высокохудожественные произведения, так и беллетристика, наблюдение за которой открывает важные стороны современной литературно-общественной жизни. Главными качествами критика Шевырёв считал серьезные познания в области теории и истории искусства, умение видеть основные тенденции историко-литературного процесса, прослеживать традиции в развитии литературы. Акцентируя внимание на вопросах методологии литературной критики, Шевырёв замечал, что произведения изящной словесности могут быть рассмотрены «двояким» образом: как отражение современной жизни (в этом случае главная задача критики — «сверить их с действительностью»), так и со стороны художественной. При этом он выступал против замкнутости критики в сфере эстетического анализа. «Чем произведение выше, тем более оно имеет точек соприкосновения с текущею жизнию, — писал он. — Только одни бездушные, бесцветные создания словесности лишены этого внутреннего биения жизни, по которому иногда дальновидный критик может проникать в тайны общественного- пульса».¹

¹См.: Москвитянин. 1841. Ч. 1. №2. Отд. Критика. С. 508.

Между тем в статьях самого Шевырёва, как правило, отсутствует единство исторического и эстетического подходов к произведению. В тех случаях, когда на первый план в отклике выдвигается раскрытие идейного содержания произведения, критик обнаруживает тенденциозность, охранительные начала. Гораздо более глубок и интересен он в сфере эстетического анализа. Обозначенные особенности критики Шевырёва ярко раскрываются, например, в статьях о «Герое нашего времени» Лермонтова (1841) и «Мертвых душах» Гоголя (1842). В первой из них преобладает откровенно предвзятое отношение к новому произведению, стремление дискредитировать Печорина, представить его «холодным и расчетливым» эгоистом, «развратной душой». К созданию этого образа, по мнению критика, Лермонтова привели «западное воспитание, чуждое всякого чувства веры», оторванность от реальной действительности и забвение коренных русских начал. Печорин, с точки зрения Шевырёва, не типический характер, а инородный для русской действительности и русской литературы герой, тень западного «недуга».¹

Иной характер имела статья Шевырёва о «Мертвых душах» («Москвитянин». 1842. № 7,8), составившая один из самых ярких эпизодов в собственно художественном осмыслении поэмы текущей критикой.² Шевырёв решительно отвергал адресованный Гоголю упрек в выборе «низких» предметов и клевете на русскую действительность: важно «не что изобразил художник, а как он это воссоздал и как связал мир действительный с миром своего изящного...».³ В его статье, написанной с внутренней установкой дать цельный эстетический «разбор» поэмы, подробно рассматривались ее структурные особенности, способы художественной обрисовки лиц и т. д. Критик признавал, что в «Мертвых душах», благодаря «произволу комического юмора», русский мир отражен односторонне, в «полобхвата». Знакомый с замыслом писателя, он возлагал надежды на продолжение поэмы, «обхват всей жизни» в следующем томе.

Сильные стороны критических выступлений Шевырёва были связаны не только с умением выявить эстетическую специфику рассматриваемых явлений, но и с глубоким осмыслением проблемы художественного историзма. От обращавшихся к историческим жанрам писателей критик требовал как исторической конкретности, так и «вдохновенной мысли», которая оживляет исторические события и лица и «переплавляет» истину историческую в истину художественную, соединяющую все добытое кропотливыми историческими изысканиями в «одно стройное органическое целое» (рецензии на драму А. Вельтмана «Ратибор Холмоградский» (1841), роман М. Н. Загоскина «Кузьма Петрович Мирошев» (1842) и др.).

¹См.: Москвитянин. 1841. Ч. 2. №4. Отд. Критика. С. 538.

²См.: Манн Ю.В. В поисках живой души: «Мертвые души». Писатель — критика— читатель. М., 1984. С. 137 и далее.

³Там же. С. 137—138.

С первых же месяцев издания «Москвитянина» Шевырёв включился в активную полемику с петербургской журналистикой. Характеризуя «темную сторону» современного литературного процесса (статья «Взгляд на современное направление русской литературы», 1842), Шевырёв обрушивался не только на торговые «журнальные компании» Ф. Булгарина, Н. Греча и О. Сенковского, но и на демократическое направление русской журналистики. Критик допускал много резких выпадов в адрес «Отечественных записок» и Белинского — «рыцаря своих убеждений», которого обвинял в стремлении уничтожить всю русскую литературу («за исключением двух или трех имен») и в непостоянстве взглядов. «В колоссальной столице, — заключал Шевырёв, — вы видите литературу пигмеев».¹

В ответ Белинский выступил на страницах «Отечественных записок» с памфлетом «Педант», посвященным Шевырёву и значительно подорвавшим репутацию и популярность «Москвитянина». Полемической остротой и непримиримостью отличались и другие выступления Белинского против журнала — «Взгляд на русскую литературу 1844 года», где отвергались претензии поэтов-славянофилов Языкова и Хомякова на подлинную народность, статья о повести В. Соллогуба «Тарантас», представляющая памфлет на И. В. Киреевского, и ряд других.

Деятельное участие в полемике с «Москвитянином» принял и А. И. Герцен, поместивший в журнале А. Краевского три фельетона: «Путевые заметки г. Вёдрина» (1843, № 11),² «Москвитянин о Копернике» (1843, № 11) и «Москвитянин и вселенная» (1845, № 3). В них он иронизировал по поводу «детски милых и наивных» представлений этого журнала о Европе, высмеивал его претензии возродить «гибнущее» человечество с помощью православия и самодержавия и издевался над курьезными промахами в отделе наук.

Журнальная полемика «Москвитянина» с «Отечественными записками», обострившаяся в связи с выступлениями Белинского и Герцена, приняла формы ожесточенной борьбы официальной идеологии с демократической критикой, с философско-историческими концепциями западников, с отстаиваемой Белинским натуральной школой. В произведениях, группировавшихся вокруг «Отечественных записок», а затем «Современника» писателей, Шевырёв усмотрел глубокое падение искусства, низведение его «на степень жалкой действительности». Он не принял «филантропических тенденций» в «Бедных людях» Достоевского, неприязненно встретил лирику Некрасова, роман Герцена «Кто виноват?». Признавая, что Тургенев в «Записках охотника» сблизился с «народною стихиею», критик в то же время считал его «копиистом». Однако главный порок натуральной школы он усматривал не столько в рабском копировании жизни, сколько в критической направленности ее произведений, «отрешенности от коренных основ русской народной жизни» (рецензия на «Петербургский сборник», 1846 и «Очерки современной русской словесности», 1848). Шевырёв настаивал на том, что изображение недостатков, пороков может быть допущено в «мир изящного» лишь при условии их претворения творческим духом художника и уравновешивании изображением позитивных явлений жизни.

¹См: Москвитянин. 1842. №1. С. XXXI.

²Фельетон А.И.Герцена был направлен против М.П. Погодина как автора книги «Год в чужих краях» (1839) и «Дорожного дневника» (4.1—4. М., 1844).

К «светлой стороне» русской литературы Шевырёв относил творчество писателей, в той или иной степени близких эстетическим установкам «Москвитянина», — Языкова, Хомякова, Загоскина, Вельтмана, В. Даля, Н.Ф. Павлова, К. Масальского и ряда других.

Суждения ведущего критика «Москвитянина» о состоянии русской литературы вступали в сложную перекличку с размышлениями славянофилов, сотрудничавших в журнале и в то же время стремившихся дистанцироваться от него, создать свой периодический орган. Славянофильство как особое течение русской общественно-литературной мысли возникло в конце 1830-х годов. В 1839 г. в салоне А. П. Елагиной, матери известных славянофилов Ивана и Петра Киреевских, были прочитаны статьи «О старом и новом» Хомякова и «В ответ А. С. Хомякову» Ивана Киреевского, которые явились манифестацией славянофильских убеждений. В 1840 г. участниками славянофильского содружества стали К. С. Аксаков и его друг Ю. Ф. Самарин. Чуть позже в этот круг вошли Д. А. Валуев, В. А. Панов, В. А. Черкасский, А. Н. Попов, Ф. В. Чижов.

В сознании большинства читателей 1840-х годов славянофильская критика и публицистика не выделялась как самостоятельное течение, а сливалась вместе с выступлениями С. П. Шевырёва и М. П. Погодина в некую единую «москвитянинскую» партию. Между тем славянофилы не считали «Москвитянин» вполне своим, поскольку в его программе было немало того, что противоречило их убеждениям¹. Несмотря на некоторую общность в идейной платформе (отношение в Древней Руси, вера в великое, отличное от европейских стран предназначение России, стремление распространить «православный дух» на весь уклад русской жизни), славянофилы отличались от представителей «охранительного направления» известной оппозиционностью, активным неприятием уродливых явлений современной российской действительности, желанием социальных преобразований. Им не была свойственна и та вражда к западноевропейской культуре, которая отличала С. П. Шевырева. Так, в статье «Письмо в Петербург» (1845, № 2) Хомяков резонно замечал, что русские уже полтора века пользуются достижениями европейского просвещения и что следует усваивать все нововведения, улучшающие нашу жизнь.

¹См.: Пирожкова Т. Ф. Славянофильская журналистика. М., 1997. С. 25, 37.

Славянофилов отличала широта литературных и научных интересов. Алексей Степанович Хомяков (1804—1860) был известен современникам как публицист, поэт, драматург, философ, историк (автор многотомных «Записок о всемирной истории»), экономист, разрабатывающий планы уничтожения крепостного права, изобретатель новой паровой машины и т. д. Иван Васильевич Киреевский выступал как литературный критик, философ, журналист. Его брат Петр Васильевич Киреевский был известен как собиратель и знаток фольклора. Константин Сергеевич и Иван Сергеевич Аксаковы — дети известного писателя С. Т. Аксакова, — были натурами деятельными и даровитыми; первый стал известен как поэт, литературный критик и публицист, второй — как журналист, руководитель Московского славянского комитета.

Наиболее отчетливо славянофильская программа была заявлена на страницах «Москвитянина» в 1845 г., когда журнал на время перешел в руки И. В. Киреевского. В опубликованной здесь программной статье «Обозрение современного состояния литературы» И. Киреевский высказал основополагающие для славянофильской теории философские идеи, которые развивались и уточнялись каждым из деятелей этого направления. Остро ощущая кризис европейского сознания, автор статьи обосновывал мысль о коренном различии «основных начал образованности» России и Европы. Отрицая европейский рационализм и индивидуализм, И. Киреевский в поисках новых «начал» обращался к «православно-словенскому миру», не имевшему еще всемирно-исторического значения, но предназначенному, по его мнению, сыграть в истории обновляющую роль. Поиски русской самобытности приобретали у него характер культурно-религиозный: отличие русского «просвещения» от европейского он видел «в различии религиозно-духовных корней, произраставших в одном случае на почве греко-византийской, а в другом — на римско-католической почве Запада»¹. В «Обозрении ...», философском по своему характеру, И. Киреевский указывал на необходимость создания самобытной, народной литературы, выработки писателями «живого, цельного воззрения на мир и на человека».

¹См.: Литературные взгляды и творчество славянофилов: 1830—1850 годы. М., 1978. С. 97—98.

Яркой особенностью публицистических и литературно-критических выступлений славянофилов был синкретизм, стремление почти в каждой статье изложить в более или менее развернутом виде сущность славянофильского учения в неразрывной связи философии, теологии и истории, утвердить свой общественный и эстетический идеал¹.

Эстетическая система славянофилов создавалась Хомяковым и К. Аксаковым, но именно Хомякову принадлежат наиболее важные теоретические положения, ставшие фундаментом славянофильской эстетики. Называя самые заветные «национальные и социальные опорные объекты-идеалы»², он писал: «Корень и основа — Кремль, Киев, Саровская пустынь, народный быт с его песнями и обрядами, и по преимуществу сельская община»³. В статьях Хомякова («Опера Глинки «Жизнь за царя»», 1844; «Письмо в Петербург (по поводу железной дороги)», 1845; «О возможности русской художественной школы», 1847 и др.), имеющих острый публицистический характер, изобилующих историческими примерами, насыщенных лирической патетикой, была остро поставлена проблема народности искусства и заявлена идея создания «русской художественной школы». С односторонней категоричностью критик рассуждал о подражательном характере всей послепетровской, в том числе и современной русской литературы: «Разумная потребность искусства самобытного для нас ясна и зовет нас на подвиг, а вековая покорность перед чуждыми образцами останавливает наши шаги и холодит наши души»⁴. Хомяковым проводилась мысль, что самобытные художественные формы определяются самобытными формами жизни, а потому подлинная народность связана с постижением всей полноты жизни народа — его нравов, обычаев, языка, его религиозных, общественных и личных отношений.

¹См.: Литературные взгляды и творчество славянофилов: 1830—1850 годы. М., 1978. С. 73.

²См. Егоров Б. Ф. Хомяков — литературный критик и публицист // Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 26.

³Хомяков А.С. Поли. собр. соч. М., 1900. Т. 3. С. 462.

⁴См.: Москвитянин. 1845. №2. С. 80.

Критик признавал, что литература и музыка дали уже «великий пример» народности в творчестве Гоголя и Глинки. В его рецензии на оперу Глинки «Жизнь за царя» отразилась свойственная славянофилам любовь к патриархальной деревне, к крестьянской общине. Произведение Глинки получало самую высокую оценку за изображение простого народа во всем его величии, как ту основу жизни, на которой стояла и будет стоять Россия.

Вместе с другими славянофилами Хомяков пропагандировал творчество Гоголя, подчеркивая в его произведениях, в отличие от Белинского, не критический, а эпический пафос, стремление воссоздать положительные начала жизни, возродить христианские идеалы. Высоко отзывался Хомяков о Пушкине и Лермонтове, хотя в то же время считал, что в своем творчестве и мировоззрении они недостаточно проникли в глубинные основы народной жизни.

Яркой манифестацией славянофильских взглядов стали и выступления Константина Сергеевича Аксакова (1817—1860) — страстного полемиста, получившего звание «Белинского славянофильства». Участник кружка Станкевича, в годы юности один из друзей и единомышленников «неистового Виссариона», К. Аксаков в конце 30-х годов сблизился с Хомяковым, братьями Киреевскими, Ю. Самариным и вскоре стал одним из идеологов славянофильства. С начала 1840-х годов К. Аксаков и Белинский превратились в идейных противников, по-разному оценивавших явления общественно-литературной жизни.

В интерпретации К. Аксакова славянофильские идеи приобретали более броское и доступное выражение, способствуя внедрению в сознание читателей наиболее крайних выводов. 1842 г. стал временем активной полемики К. Аксакова с Белинским по поводу «Мертвых душ». В брошюре «Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова, или «Мертвые души», с которой солидаризовались Хомяков и Самарин, он рассматривал гоголевскую поэму как возрождение гомеровских традиций, связанных с постижением гармонии мира. В «Мертвых душах», считал критик, «тот же глубоко проникающий эпический взор, то же всеобъемлющее эпическое созерцание»¹, то же стремление выявить субстанциальное начало, таящееся в недрах национального духа. Сопоставляя принципы изображения действительности в «Мертвых душах» и гомеровском эпосе, К. Аксаков делал вывод, что эти творения близки «по акту творчества». Со свойственным ему славянофильским пафосом критик выражал надежду, что именно русские писатели смогут возродить древний эпос, в форме которого выразят самобытное национальное содержание.

¹Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1982. С. 143.

Решительно возражая против такой трактовки произведения Гоголя, выдвигающей на первый план «эпическое созерцание» — спокойное, объективное, всестороннее, — Белинский значительно обеднял свою первоначальную характеристику поэмы. Концентрируя внимание на критическом пафосе автора, он подчеркивал, что перед нами не апофеоз русской жизни, а ее обличение, не эпопея с ее всеохватностью, а современный роман. Оба критика в полемическом запале впадали в крайности, в каждой из которых была своя доля истины¹. Нельзя не признать, что К. Аксаков полнее, чем Белинский, учитывал замысел Гоголя, хотя в то же время, в угоду своей концепции, явно искажал его.

Столь же тенденциозен К. Аксаков в оценке других явлений современной литературы. Требуя от нее прежде всего всестороннего изображения народной жизни и высокой художественности, он обрушивался на натуральную школу и давал резко критическую оценку «Физиологии Петербурга» и «Петербургскому сборнику». О писателях, принявших участие в некрасовских сборниках, К. Аксаков, перекликаясь с Шевыревым, отзывался как о создателях посредственных произведений, пустившихся в «литературные спекуляции». Роман «Бедные люди» был оценен им как слабый, подражательный. О тургеневской поэме «Помещик» К. Аксаков писал как о бесталанной и вздорной, однако рассказ «Хорь и Калиныч» называл «превосходным», поскольку автор прикоснулся здесь «к земле и народу». Как и другие славянофилы, К. Аксаков решительно отделял писателей натуральной школы от Гоголя.

¹См. об этом: Манн Ю.В. В поисках живой души. Гл. XI.

Полемика «Отечественных записок» с «Москвитянином», проходившая под знаком ожесточенной борьбы с официальной идеологией и кругом славянофильских идей, не должна закрывать от нас сильных сторон литературно-критической позиции погодинского журнала. Выступая против превращения литературы в «журналистику», подчинение ее злобе дня, Шевырёв, И. Киреевский, А. С. Хомяков, К. Аксаков и другие критики «Москвитянина» отстаивали необходимость многостороннего изображения действительности, приветствовали обращение писателей к отечественной истории, ратовали за развитие русского языка, являющегося основой отечественной культуры, за поиск соответствующих особенностям национальной жизни жанровых форм. Важное значение для судеб русской литературы имела постановка критиками-славянофилами проблемы народности, что признавалось даже их идейными противниками. Так, в одном из писем В. П. Боткина к П. В. Анненкову отмечалось: «<...> славянофилы выговорили одно истинное слово: народность, национальность. В этом их великая заслуга; они первые почувствовали, что наш космополитизм ведет нас только к пустомыслию и пустословию <...> они первые указали на необходимость национального развития»¹.

Вместе с тем верные эстетические посылки соединялись у критиков «Москвитянина» с субъективными пристрастиями, идеологической предвзятостью, что приводило к созданию во многом искаженной картины развития современной литературы.

* * *

Событием большой общественно-литературной значимости стал переход в руки Н. А. Некрасова и И. И. Панаева журнала «Современник» (1847). Превращенный в орган радикального демократического направления, «Современник» быстро завоевал признание читателей. На его страницах были опубликованы произведения, составившие гордость русской литературы, — «Кто виноват?» и «Сорока-воровка» Герцена, «Обыкновенная история» Гончарова, ряд очерков и рассказов из «Записок охотника» Тургенева, повесть Д. В. Григоровича «Антон Горемыка», стихи Некрасова, П. Н. Огарева и др. Значительное место в журнале занимали статьи по вопросам науки. С многочисленными публикациями на исторические темы здесь выступали К. Д. Кавелин, С. М. Соловьев, Т.Н. Грановский. Высоким уровнем критики и библиографии журнал был обязан Белинскому, во многом определявшему направление «Современника» в первые два года его издания.

В статьях критика этого периода («Взгляд на русскую литературу 1846 года», «Взгляд на русскую литературу 1847 года», «Ответ «Москвитянину», рецензия на «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя и др.) проблемы литературы и искусства тесно связаны с задачами общественно-преобразовательной деятельности. Негодующий против застоя русской жизни, ищущий выход к ее преобразованию, Белинский начинает переоценку всех современных общественных учений. На первый план в его статьях выходят антиутопические тенденции, усиленные впечатлениями от поездки Белинского по России летом 1846 г. и поездки за границу летом следующего года². Резкой критике подвергает он учение французских утопических социалистов, «фантастическую народность» славянофилов, «фантастический космополитизм» В. Майкова. В «Письме к Н. В. Гоголю», написанном в июле 1847 г. в Зальцбрунне, нравственно-религиозной утопии автора «Выбранных мест из переписки с друзьями» критик противопоставил конкретные потребности русской жизни: «Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение, по возможности, строгого выполнения хотя бы тех законов, которые уже есть» (X, 213).

¹См.: Боткин В.П. Литературная критика. Публицистика. Письма. С. 271.

²См.: Егоров Б. Ф. Литературно-критическая деятельность В.Г. Белинского. С. 141—142.

В пору сотрудничества Белинского в «Современнике» особую эстетическую и политическую остроту приобрела полемика о сущности и задачах нового направления в литературе. Обобщив опыт всей своей предшествующей деятельности, критик создал теорию реалистического искусства, разработал концепцию исторического развития отечественной словесности, пользуясь для характеристики ее современного этапа терминами «натуральная школа» и «гоголевское направление». Уже во вступлении к «Физиологии Петербурга» (1844—1845) и в статье «Мысли и заметки о русской литературе», опубликованной в «Петербургском сборнике» (1846), Белинский отметил такие творческие принципы писателей натуральной школы, как правдивое изображение действительности, демократизм авторской позиции, гуманизм. Он брал под защиту жанр физиологического очерка, обозначал актуальность темы маленького человека, обосновывал понятия «литературного направления» и «беллетристики». По мысли критика, именно писатели натуральной школы обратились к «живым национальным интересам», стали выразителями «внутренней жизни народа». Подхватив термин «натуральная школа», появившийся в лагере ее противников (официозные журналы во главе с Булгариным и Гречем обвиняли авторов физиологических очерков в патологической склонности к изображению отвратительных сторон жизни), Белинский наполнил его позитивным смыслом¹.

¹Подробнее см.: Кулешов В. И. Натуральная школа в русской литературе XIX в. И., 1965.

Серьезным противником Белинского в полемике вокруг натуральной школы являлась славянофильская критика. О злободневности, «журнализме», который «распространился на все формы словесности», о «потребности судить» писал И. В. Киреевский в «Обозрении современной литературы» (1845). Критик оценивал эти явления сугубо отрицательно, поскольку литература, по его мнению, жертвует при этом эстетическим значением. В статьях С.П.Шевырёва («Критический перечень произведений русской словесности за 1842 год») высказывалась мысль, что новое нравоописательное направление — явление случайное, результат подражания французской «неистовой словесности». По мнению К. Аксакова («Три критические статьи г-на Имрек», 1847) и Ю. Ф. Самарина («О мнениях «Современника» исторических и литературных», 1847), натуральная школа, не поддержанная ни одним сильным талантом, возникла в результате подражания автору «Шинели», одностороннего истолкования его эстетических принципов. Она пренебрегла понятием художественности, требующим от писателя «полного беспристрастия». Подчеркивая, что входящие в ее круг авторы умеют видеть только то, что «показал, описал и назвал по имени Гоголь», Ю.Ф. Самарин иронизировал над поэтикой «натуральных» повестей: «Лица <...> подводятся под два разряда: бьющих и ругающих, битых и ругаемых <...> Форма мебели, пятны на стенах, прорехи на обоях должны быть перечислены, как в образцовой инвентарной описи <...> Заглавия обыкновенно берут самые простые, но как можно общее, например: помещик, помещица, село, родственники и т.п.»¹.

В своем последнем годовом обзоре «Взгляд на русскую литературу 1847 года» Белинский решительно отводил нападки на натуральную школу как социального, так и эстетического характера. Одни критики, замечал он, «обвиняют писателей натуральной школы за то, что они любят изображать людей низкого звания, делают героями своих повестей мужиков, дворников, извозчиков, описывают углы, убежища городской нищеты...» (X, 296). Но разве, подчеркивал Белинский, «мужик — не человек?» Разве его «душа, ум, сердце, страсти, склонности» менее достойны внимания, чем в образованном человеке? Столь же несостоятельна, по его мысли, критика натуральной школы и с эстетической точки зрения. Белинский дает понять, что защита им произведений социального звучания не является подменой эстетических задач утилитарными и дидактическими. Как показывают суждения критика о романе Герцена «Кто виноват?» и «Обыкновенной истории» Гончарова, включенных им в круг произведений натуральной школы, он не забывает о специфике искусства, о требованиях художественности.

Полемика о роли и значении натуральной школы стимулировала обращение Белинского к проблемам истории русской литературы. Прослеживая возникновение и развитие «отрицательного» направления, критик внес существенные уточнения в прежнюю историко-литературную концепцию. Если в цикле статей о Пушкине было замечено, что основателем русской поэзии и «первым поэтом Руси» был Ломоносов, то теперь Белинский писал, что наша литература «началась натурализмом» и первым светским писателем был сатирик Кантемир.

¹Самарин Ю.Ф. Сочинения. М., 1911. Т.1. С. 85.

В творчестве Хемницера и Фонвизина сатира становится более натуральною, а в баснях Крылова — более художественной. Второе направление в развитии русской литературы критик связал со стремлением к идеалу, характерным для творчества Ломоносова, Карамзина, Озерова, Жуковского, Батюшкова. В поэзии Державина, замечал он, эти направления часто сливались и окончательно слились в поэзии Пушкина; следующий шаг в развитии отечественной литературы был сделан Гоголем, углубившем критическое отношение к действительности. Натуральная школа пошла вслед за Гоголем.

В статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» Белинский обозначил уже вполне сформировавшиеся эстетические и общественные позиции натуральной школы. Рассматривая произведения Герцена, Гончарова, Тургенева, Достоевского, Григоровича, В. Даля, которых критик считал наиболее яркими представителями этой школы, он называл в качестве первого ее требования «возможно близкое сходство изображаемых ею лиц с их образцами в действительности» (X, 297). Достижения гоголевского направления критик видел в том, что оно обратилось «к так называемой «толпе», избрало ее «своим героем», сделало литературу «выражением и зеркалом русского общества», одушевило ее «живым национальным интересом», гуманистическим пафосом, обратилось к жанрам романа, повести и очерка, имеющим в ней первостепенное значение.

В последнем годовом обзоре Белинского усиливаются социальные аспекты анализа произведений, наблюдается «перенесение чисто эстетического и этического анализа образов и ситуаций в общественно-политическую сферу»¹. Вместе с тем критик старается не упустить из вида и вопросы художественности, о чем свидетельствует блестящая сравнительная характеристика дарований Герцена и Гончарова — писателей, особенно близких ему идейной направленностью своих произведений, постановкой животрепещущих вопросов современности. Называя автора романа «Кто виноват?» «поэтом гуманности», Белинский подчеркивал, что в его произведении главенствующим началом является мысль, в то время как автор «Обыкновенной истории» прежде всего «поэт, художник», мастер объективного, детального изображения предметов и явлений.

¹См.: Егоров Б. Ф. Литературно-критическая деятельность В.Г. Белинского. С. 147.

Особый интерес вызывает у критика «Современника» крестьянская тема в литературе, образы мужиков в произведениях Тургенева («Записки охотника») и Григоровича («Антон Горемыка»). В рассказах Тургенева, ярко изображавшего крестьянские типы, духовный склад народа, его социальные интересы, Белинский увидел подлинную народность.

Весьма сложная проблема встала перед Белинским в связи с оценкой произведений Достоевского, отразивших новый по сравнению с пушкинско-гоголевским периодом тип творческого сознания. Суждения критика о Достоевском наглядно демонстрировали как сильные, перспективные стороны его литературно-эстетических требований, так и «тот их «предел», который объективно обнажается в любой критической системе при столкновении ее с материалом, принадлежащим фактически иной эстетической эпохе»¹. В авторе «Бедных людей» Белинский увидел «талант необыкновенный и самобытный» и предсказал ему великое будущее (статья «Петербургский сборник», изданный Н. Некрасовым», 1846). Оригинальность Достоевского он проницательно усматривал в глубоком понимании и художественном воспроизведении трагической стороны жизни, в переносе акцента с внешних обстоятельств жизни героя на его внутренний мир.

Иной оказалась позиция критика с выходом в свет таких произведений Достоевского, как «Двойник», «Господин Прохарчин» и «Хозяйка». Несмотря на похвалы в адрес повести «Двойник», содержавшиеся в статье о «Петербургском сборнике», ни одно из этих произведений критиком принято не было. Белинский негативно оценивает фантастический колорит, возобладавший в новых повестях Достоевского, а в «Двойнике», наряду с «огромной силой творчества», отмечает «страшное неуменье владеть и распоряжаться экономически избытком собственных сил» (X, 40). Голядкин, главный герой «Двойника», представляется критику не столько социально-психологическим, сколько патологическим явлением. Он не принимает новаторства начинающего писателя в изображении характеров героев и причинно-следственной мотивации их поведения. Негативное отношение Белинского к фантастическим элементам у Достоевского, неприятие им углубленного психологического анализа свидетельствовали об известной исторической ограниченности его концепции реализма, ориентированной на жизнеподобные формы.

Защита натуральной школы на страницах «Современника» осложнялась тем, что в первом номере преобразованного журнала была опубликована статья его официального редактора А. В. Никитенко «О современном направлении русской литературы», в которой несколько иначе, чем в программной статье Белинского («Взгляд на русскую литературу 1846 года»), обозначались эстетические позиции журнала и пути дальнейшего развития русской литературы.

¹См.: Недзвецкий В. А. Русская литературная критика XVIII — XIX вв. С. 94.

Прошедший путь от крепостного до профессора Петербургского университета, Александр Васильевич Никитенко (1805—1877) сыграл важную роль в русском историко-литературном процессе не только как цензор, историк и теоретик литературы, но и как литературный критик. Его отличала глубокая любовь к отечественной литературе, умение отстаивать «интересы умственные и эстетические». Занимая позицию «умеренного прогрессиста», Никитенко «стоял вне всяких партий и школ» (Н. Г. Чернышевский), не примыкая ни к западникам, ни к славянофилам, хотя его общественные и исторические взгляды имели явно западническую ориентацию. Литературно-критическая деятельность А. В. Никитенко, расцвет которой приходится на 1840-е годы, основывалась на тщательно разработанной философско-эстетической платформе. Ранние работы Никитенко («О происхождении и духе литературы», 1833; «Речь о необходимости теоретического или философского исследования литературы», 1836; «О творящей силе в поэзии, или о поэтическом гении», 1836) характеризуют его как одного из представителей русской философской эстетики, стремившегося, подобно И. В. Киреевскому, С. П. Шевырёву, Н. И. Надеждину, построить здание литературной науки на прочном философском фундаменте.

В 1840-е годы, являясь цензором и редактором критических отделов ряда периодических изданий («Сына Отечества», «Библиотеки для чтения» и др.), Никитенко выступал на их страницах с оценкой произведений отечественной прозы и поэзии, с размышлениями о народности литературы и ее современном направлении. Эстетическая и общественная позиция Никитенко середины 1840-х годов ярко раскрылась в его статьях о «Петербургском сборнике» Некрасова, «Московском литературном и ученом сборнике на 1846 год» и в статье «О характере народности в древнем и новейшем искусстве», в которых критик брал под защиту эстетические принципы натуральной школы, выделяя среди ее произведений роман Достоевского «Бедные люди», отстаивал единство национального и общечеловеческого в искусстве и, вступая в спор со славянофилами, защищал европейский путь развития России. Эти публикации подготовили почву для сближения Никитенко с будущими издателями «Современника», куда он был приглашен в качестве официального редактора как опытный цензор и лицо, приемлемое для властей.

В программной статье некрасовского журнала «О современном направлении русской литературы» Никитенко, во многом перекликаясь с Белинским, констатировал тесную связь отечественной литературы с «разными общественными нуждами и интересами» и приветствовал ее «аналитическое настроение». В то же время он признавал критический пафос современной литературы односторонним. По его мнению, «нравоописатели-юмористы», выставляя перед читателями «одну нелепую сторону помещика, чиновника, забывают вовсе другую, где нравственный и общественный их характер должен быть понят и изучен с иной точки зрения... Им беспрестанно мерещатся Ноздревы, Собакевичи, Чичиковы. За этими безобразными лицами... они не видят важных нравственных преобразований, совершаемых в нашем поколении чувством национального достоинства»¹.

¹ Никитенко А. В. О современном направлении русской литературы // Современник.

Направление современной литературы, считал Никитенко, «должно быть двоякое — одним она обнимает жизнь общества, как она есть, в своих нравах и событиях, другим она пройдет до основных его оснований, где покоятся чистейшие человеческие верования». Стремясь к воплощению идеала, писатель должен показывать не только отрицательные, но и положительные явления действительности, поскольку любое общество таит в себе стихии «чего-нибудь великого и прекрасного». Односторонний критицизм, по мнению Никитенко, не оправдан ни с общественной, ни с эстетической точки зрения. Он вредит художественности, противоречит требованиям изящного. Современные литераторы, считает критик, «бросаются на частности, не связывая их с характером и духом целого». Нравоописание, сатира необходимы в литературе, но они не должны преобладать в ней. Назрела необходимость появления произведений, где господствует спокойное созерцание жизни и целостное ее изображение, где раскрываются разумные начала бытия, его духовные интересы и цели.

Многие положения статьи Белинского «Взгляд на русскую литературу 1846 года» звучали как отповедь Никитенко и подобным ему критикам. Призывая писателей натуральной школы к критическому изображению русской действительности, Белинский вполне отдавал себе отчет, что это направление в литературе является «одностороннею крайностию», однако оно, по его мнению, обусловлено потребностями данного исторического момента. От низменного и отрицательного к положительному и прекрасному в его конкретных формах литература сможет перейти лишь на следующем этапе общественного развития: «<...> привычка верно изображать отрицательные явления жизни даст возможность тем же людям, или их последователям, когда придет время, верно изображать и положительные явления жизни, не ставя их на ходули, не преувеличивая...» (X, 16—17). Спор критика журнала с его официальным редактором имел принципиальный характер: он не только отразил радикальную и либеральную ориентации сотрудников некрасовского журнала, но и обозначил острую проблему, обсуждавшуюся в критике середины 1840-х годов, — вопрос о наиболее актуальных темах и предметах изображения, о путях и средствах воплощения идеала в литературе.

Внутриредакционный спор Белинского и Никитенко был замечен критиками других периодических изданий, и прежде всего славянофилами. Ю. Ф. Самарин в статье «О мнениях «Современника» исторических и литературных» квалифицировал как «литературный манифест» натуральной школы статью Никитенко. Этот полемический прием, направленный против Белинского, годом позже использовал и Шевырёв, печатно провозгласивший Никитенко «теоретиком школы, называющей себя натуральною», ибо он «благородно и по возможности беспристрастно старался умерить крайние увлечения этой школы»¹.

Важное место на страницах «Современника» заняла и полемика Белинского с В. Майковым, ставшая отражением идейных разногласий в кругу западников. В большой программной статье «Стихотворения Кольцова» («Отечественные записки», 1846, № 11—12), являвшейся откликом на книгу стихотворений поэта со вступительной статьей Белинского, В. Н. Майков пересматривал положение Белинского о народном и национальном характере поэзии Кольцова и доказывал, что на первый план в ней выступает общечеловеческое начало. Разделяя утопические взгляды петрашевцев, В. Майков в своих статьях и рецензиях пропагандировал идеал будущего гармоничного человека^{* 2}. Национальные и социальные условия жизни, по его мнению, фатально сковывают людей, налагают на них определенные частные свойства, свидетельствующие об уменьшении «чистоты» человеческого типа. На основании этих посылок критик «Отечественных записок» приходил к выводу, что «человек, которого можно назвать типом какой бы то ни было нации, — никак не может быть не только великим, но даже и необыкновенным»³. Единственный путь прогресса он видел в постепенном преодолении человечеством национальных черт.

¹См.: Кошелев В. А. Эстетические и литературные воззрения славянофилов (1840—1850-е годы). Л., 1984. С. 152.

²См.: Усакина Т. И. Белинский и литературно-теоретические принципы петрашевцев // Усакина Г И. История, философия, литература. Саратов, 1968. С. 56.

³См: Майков В.Н. Литературная критика. С. 125.

Позиция Майкова вызвала решительную отповедь Белинского. Большая часть его статьи «Взгляд на русскую литературу 1846 года» посвящена полемике с «гуманическим космополитизмом» критика «Отечественных записок», причем в абстрагировании «прекрасного человека» Белинский усмотрел более серьезную опасность, чем в ретроспективной национальной утопии славянофилов. «Разделить народное и человеческое на два совершенно чуждые, даже враждебные одно другому начала, — писал он, — значит впасть в самый абстрактный, в самый книжный дуализм...» (X, 26). Критик справедливо настаивал на диалектическом решении проблемы национального и общечеловеческого: «Без национальностей человечество было бы мертвым логическим абстрактом, словом без содержания, звуком без значения» (X, 29). Опровергает критик и взгляд Майкова на проблему взаимоотношения «великих людей» с народом, подчеркивая, что великий человек всегда национален, «ибо он потому и велик, что представляет собою свой народ» (X, 31).

Защищая в своих последних годовых обзорах реалистическое направление в литературе, Белинский одновременно отстаивал необходимость трезвого, глубокого понимания российской действительности, ее прошлого, настоящего и возможных путей в будущее.

^{* * *}

После смерти В. Г. Белинского и В. Н. Майкова, из-за ужесточения цензурного гнета, обусловленного событиями французской революции (1848), в литературной жизни конца 1840 — середины 1850-х годов наблюдается некоторый спад: притупляется острота литературных дискуссий, относительно инертно теоретико-эстетическое мышление большинства журнальных литературных деятелей. Авторитетные идеи Белинского, впервые сведенные П. В. Анненковым к понятию «реализм» (в статье «Заметки о русской литературе прошлого года», 1849) и освобожденные от излишнего радикализма его последних выступлений, по сути, объединили эстетические позиции «Современника» и «Отечественных записок». Однако стремление Белинского к предельно широким теоретико-литературным и социально-философским обобщениям не передалось его последователям: критики двух журналов выполняли роль хроникеров не слишком богатой событиями литературной жизни.

В «Современнике» не свойственные им функции литературных «оценщиков» взяли на себя Н. А. Некрасов, И. И. Панаев, И. С. Тургенев. Эпизодические литературно-критические публикации П. В. Анненкова и В. П. Боткина не претендовали на особую литературную значимость — положение спасали многочисленные статьи А.В.Дружинина, посвященные иностранной (по преимуществу английской и американской) литературе.

Главным критиком «Отечественных записок» с конца 1840-х годов становится Степан Семенович Дудышкин (1820—1866), часто доводивший до механической односложности положения Белинского о связи литературы с историей и общественной жизнью. Регулярно и аккуратно отслеживая появление литературных новинок, Дудышкин первым публикует благосклонный отзыв о литературном дебюте Л. Н. Толстого, замечая, правда, излишнюю детализированность и подробность как внешних, так и психологических описаний.

В конце 1840 — начале 1850-х годов на страницах литературных журналов впервые публикуются исследовательские разыскания представителей академической науки: Ф. И. Буслаева, А. Н. Афанасьева; историко-литературные темы разрабатывают и активные в недавнем прошлом наблюдатели текущей литературы: А. Д. Галахов, П. В. Анненков.

Тяжелая участь была уготовлена в период «мрачного семилетия» славянофильской критике. Славянофилам, почти полностью лишенным возможности печататься, удалось лишь в 1852 г. выпустить традиционный «Московский научный и литературный сборник», который в литературном отношении обратил на себя внимание некрологической статьей И. С. Аксакова «Несколько слов о Гоголе», но и тот был запрещен сразу после выхода первого тома.

В первой половине 1850-х годов только погодинский «Москвитянин» неожиданно обрел второе дыхание с приходом молодых литераторов, образовавших так называемую «молодую редакцию» журнала, лидерами которой стали А. Н. Островский и А. А. Григорьев. Общественно-эстетическая позиция издания в эти годы формируется в результате сознательного дистанцирования как от традиций «натуральной школы» и западничества в целом, так и от крайностей славянофильской идеологии, но фактически журнал испытывал заметное влияние и Белинского, и, в еще большей степени, его московских противников. Так, одна из немногих литературно-критических работ Островского — рецензия на повесть Е. Тур «Ошибка» (1851) — была посвящена размышлениям об общественном характере русской литературы и поддерживала обличительные тенденции, направленные, правда, не против социальных пороков, а против героев-индивидуалистов, антиобщественных личностей.

Аполлон Александрович Григорьев (1820—1864), быстро ставший основным критиком «Москвитянина», задолго до оформления своей концепции «органической» критики, стремился соединить представления об исторической обусловленности литературы, о ее верном следовании «действительности, как она есть» с необходимостью отражения вечных нравственных идеалов.

Бывший горячий поклонник Гоголя, Григорьев в статьях «Русская литература в 1851 году» (1852) и «Русская изящная литература в 1852 году» (1853) противопоставляет ему Островского, в творчестве которого это соединение, на взгляд критика, и происходит. Последняя книга Гоголя и ретроспективная оценка его предыдущих творений убеждают критика, что идеалы автора «Ревизора» и «Мертвых душ» искусственны, не рождены самой жизнью, а «насильно» прилагаются к ней субъективной волей художника, заставляя его рисовать искаженные сатирические картины русской жизни. В противоположность Гоголю, взор Островского-драматурга объективен, верен действительности и одушевлен истинным, т. е. лишенным мистического оттенка, идеалом — такое воззрение и можно считать продуктивным для социально-этического прогресса. Правда, творчество Гоголя Григорьев оценивает неизмеримо выше деятельности «натуральной школы», которая «не отличает явлений случайных от типических и необходимых»¹, далека от всяких идеалов и предлагает бездушное копирование частностей общественной жизни. Творчество Островского, по мнению Григорьева, больше соответствует и требованиям «народности» литературы — именно купечество, которое сохранило патриархальные устои, но, в отличие от крестьянства, имеет возможность свободного развития, критик считает выразителем народного сознания.

Типологическому сопоставлению творчества Гоголя и Островского посвящена и статья Бориса Николаевича Алмазова (1827—1876) «Сон по случаю одной комедии», написанная в жанре «драматической фантазии». Карикатурно изображая бесперспективный спор западника («Большого любителя и знатока истории и литературы западных народов») и славянофила («Страстного любителя славянских древностей»), автор «фантазии» выводит на «сцену» «Молодого человека», который и объясняет аудитории, что в основе гоголевских произведений лежит резко-сатирическое, гиперболическое изображение действительности, ставшее возможным из-за острой ненависти писателя к общественным порокам, а произведения Островского, обладающего «целостью взгляда на мироздание»², построены на верном и спокойном воспроизведении человеческих индивидуальностей и их взаимоотношений. Алмазов отказывается от однозначных суждений о преимуществах того или другого творческого подхода, но в контексте его размышлений просматривается больший интерес к Островскому как к писателю будущего.

¹Москвитянин. 1853. №1. Отд-V. С.9.

²Русская эстетика и критика 40—50-х годов XIX века. М., 1982. С. 246.

В целом критика конца 1840-х — начала 1850-х годов, напоминая «затишье перед бурей», отражает сосредоточенные ожидания литературной общественности, связанные с переменами в политической жизни.