Стоят на пристани пассажиры, ждут парохода.
— Вон, вон, кажется, «Пушкин» идёт.
Отвечают портовые люди:
— Правильно, это Стратонов.
Пассажиры:
— «Пушкин» ведь?
— Ну да: Николай Исаич.
Пассажиры переглядываются — вот неучи какие моряки: не знают, что Пушкин — Александр Сергеич. Николай Исаич Пушкин!
А Николай Исаич стоит на мостике «Пушкина», глядит в бинокль и рявкает из бороды:
— Права... ещё права. Так, так держать!
И знает Николай Исаич, что весь «Пушкин», от верхушки мачты до днища, — всё это он — Николай Исаич. И что, когда посадит он «Пушкина» на мель, никто не скажет: «Пушкин» напоролся, а прямо будут говорить:
— Николай Исаич на мель сел.
Потому и говорят: Ерохин снялся, Фёдор с моря идёт.
А в «Фёдоре» этом — десять тысяч тонн, и на носу накрашено: «Меркурий».
Я сам это понял только тогда, когда первый раз посадил парусник. Дело было просто. Шёл я в свежую погоду у Тендры, ночью. Помощник мой вахту стоял. Вот по времени должна уж быть Тендра. А это, надо сказать, песчаная коса, её и днём-то за двести саженей1 можно не увидеть.
1Сажень - русская мера длины, равная 2,13 метра.
Я говорю помощнику:
— Сейчас в Тендру вопрёмся, уваливайтесь под ветер.
А он говорит:
— Приведите к ветру, лот брошу.
То есть чтоб я поставил судно против ветра, а он смерит, сколько глубины!
А привести к ветру — это выходит с ходу ещё сажен двадцать пролететь к берегу.
— Приведите! — кричит помощник.
— На вашу голову?
— Ладно, — и побежал он с лотом на бак.
Я привёл, и ещё ходу не потеряли, как ткнуло в грунт и дрогнуло всё судно. Подняло зыбью и ударило дном. У меня душа оборвалась.
Потом на берегу спрашивали:
— Ты под Тендрой сидел?
— Да, понимаешь, помощник...
Все усмехаются, отворачиваются. И верно. А помощнику что? Сидел-то ведь не он, а я. И с тех пор я уже накрепко понял: не судно ходит, а капитан, не судно гибнет, а...
Вот тут-то я вам и расскажу недавний случай с моим другом-приятелем.
Дело было так.
Ледокол промышлял во льдах в Белом море. Промышлял, то есть у него на борту было душ полтораста промышленников, и ледокол лазил меж льдов по свободной воде, шёл туда, где залёг зверь. Капитан был молодой, лет тридцати пяти мужчина. Промышленники его любили за то, что с ним пойдёшь — всегда удача. Зверя было «балго», и набили на льдине тюленей — беда сколько.
А с запада потянул ветерок. Капитан уж на месте и торопит ребят:
— Ну кончай! Кончай!
Да как бросишь? В десять лет раз, старики говорят, такая удача! Не бросать же, коли само счастье в руки лезет. Отвернись от него, так и оно отворотится. А вест1 свежает. Свежает вест, давит на лёд, и вот двинулась льдина, и дрейфует (дрейфовать — идти без машины, силой ветра) ледокол у кромки со льдом вместе. Помалу дрейфует к востоку.
1Вест - здесь: западный ветер.
Темнеть стало. Ай и капитан, ну и капитан — прямо счастью в карман впёрся! Ещё полчасика!
— Все на борт, снимаюсь!
Двинул капитан вдоль кромки: узкой полосой шла, как река в ледяных берегах, свободная вода.
— Умаялись, ребята, вари чего там на ужин.
А капитан дал полный ход: надо уйти из этой щели, а ещё неизвестно, как там лёд впереди. Часом бы раньше...
И стал капитан серьёзным. Ходил по мостику и слышал, как внизу гомонят ребята, какого-то Митьку дразнят: вгорячах себе в валенок багром засадил. До Митьки тут! Ходу, ходу ещё! Вон лёд прямо по носу. Нет, это не поворот в канале, а затор. А может, слабый лёд? И капитан заметил, как помощник косым взглядом глянул на него. Капитан подошёл к телеграфу и два раза повернул ручку на весь размах и поставил на «полный» — значит, дай самый полный. Слышно было на мостике, как прозвонил крутым раскатом телеграф в машине. Пароход летел прямо в затор, сейчас, сейчас вонзится. Пароход ударил лёд пологим форштевнем (выступающее ребро на носу), выскочил, задрался нос, и сразу смолкли голоса под мостиком. Ледокол влез носом на лёд и стал, тужился машиной. И капитан и помощник, сами того не замечая, напирали на планширь1 мостика, тужились вместе с ледоколом. Нет! Стоп!
1Планширь - деревянные или металлические перила поверх судового ограждения.
— Назад!
Машина стала, и снова заурчало в брюхе парохода. Ледокол слез, скатился форштевнем; соскочил со льда и присел на минуту нос. Лёд не поддался. Два раза ещё ударил в лёд капитан и запыхался, помогая пароходу. Он знал, что назад выхода нет и развернуться в узком канале нельзя. А внизу опять гудят, как на ярмарке.
— Митька-то, в валенок!.. Ах, чтоб тебе!
И кто-то кричит:
— Значит, дрейфуем, вались спать, ребята!..
Капитан сам знал, что придётся дрейфовать к осту1 вместе со льдом в этом узком канале, в ледяной коробке. И знал капитан, знал по счислению, что там, справа к осту, — «кошки Литке». Пошёл в штурманскую, глянул на карту, глянул во всю силу. Да, вот ровно на ост — «кошки Литке». И сейчас отлив, малая вода.
1Ост - восток, сторона света.
А вест свежал и свежал...
Если б можно было ходить пешком по дну, хотя бы в водолазной одежде, то чего бы человек ни увидел! Как леса, стоят на камнях водоросли, и в них, как птицы, реют рыбы. Вот, как пустыня, лежит песчаная отмель, и камни, как ежи, сидят, поросли ракушкой. А дальше горы. Горы стоят, как пики, уходят ввысь, и, если взобраться на них, уж рукой подать до неба — до водяной крыши, что дышит приливом и отливом каждые шесть часов.
И такие горы стоят на дне Белого моря. Их нащупал Литке, нанёс на карту, и с тех пор называются они «кошки Литке».
В полную приливную воду может над ними пройти пароход, но в отлив напорется и раскроит себе брюхо.
Эти самые «кошки» и были по правому борту ледокола, и был отлив.
Капитан знал это. Знал, что в узком канале он будет дрейфовать до самых «кошек»; что если он брюхом упрётся в «кошки», то через минуту лёд слева подойдёт к борту вплотную, напрёт, напрёт неодолимо, как если бы берег, сам материк надвинулся на него, напрёт в борт и положит ледокол мачтами на воду, и тогда — аминь. Звать по радио на помощь? Кто же пробьётся к нему, когда он, ледокол, не может выбиться? Только раззвонить по свету... чтоб люди смеялись и враги радовались. И он знал, что вот скоро-скоро царапнет дном.
Приказал держать полный пар и ушёл в каюту. Посидел на койке, всё смотрел на свои большие руки.
«Положит набок пароход... положит...»
Где «кошки»? И спиной чувствовал, что там, сзади него, под водой, подо льдом, стоят эти «кошки» и ждут. Сколько до них? Нельзя знать, тут дело не в саженях. Поглядел в альманах (астрономический справочник). И без карандаша в уме считалось само до секунды — сейчас идёт прилив, только начался. И капитан натуживался, помогал подниматься воде, каждый дюйм1 воды будто сам своей натугой подымал. На пароходе было тихо, и только слышно было под низом, как гудит динамо, качает свет. А ухо было всё внизу, там, у дна, где должны царапнуть камни. Капитан перестал глядеть на часы и считать дюймы, а слушал.
1Дюйм - мера длины, равная 2,54 сантиметра.
Вот! Чиркнуло. На пароходе спокойно, никто не слышал. Капитан вытянул ящик и вынул кольт.
Камни теперь пойдут выше и выше... Но бежит вода на помощь, оттуда, из океана, через горло Белого моря. Поспеет ли?
Ух, заскребло как, заскрежетал кто-то зубами. И пошатнуло ледокол. И вон голоса на палубе. Помощник прошагал мимо двери, но не стукнул в дверь... Опять! Покренился чуть. Пронесло... Кричит кто-то на палубе:
— На лёд, да и пойдём, ещё как пойдём-то, куда с добром. Телеграмму даст... Всех снимут. Да к маяку зашагаем, что по земле. Погоди скакать, трап спустим.
Гудят, топают. Теперь даже весело кричат. Все на палубе... Механик около дверей говорит:
— Так вы спросите, тушить, что ли, котлы? А то я на лёд и — марш.
И голос помощника:
— Спрашивайте сами... А я спрашивать не стану. Вона сколько уж народу на льду-то.
И оба отошли через минуту.
Опять! Опять! И в ответ загудело на палубе, но капитан слышал только, как силится, скребётся ледокол дном по каменьям. Капитан взял в руку кольт. Нет, поддувает, поддувает вода... а в упор к борту стоит лёд.
Нету! Нету! Уже пять минут, может быть, нету... Капитан взглянул на часы. Если ещё пять минут не будет...
И не было. Капитан глянул на себя в зеркало. Он был красен весь, лицом и шеей, в один ровный багровый цвет. Не узнавал красного человека и от глаз не мог оторваться: сам на себя смотрел.
Потом, не брякнув, сунул кольт в ящик и аккуратно притворил. Вышел на мостик. Всходила красная луна.
— Определиться? — спросил помощник.
— Всех я вас уж определил, кто чего стоит, — сказал капитан и сам взял секстант (астрономический прибор) из штурманской.
А утром стал бриться и увидал, что виски седые.
1. По каким признакам можно судить, что автор рассказа — бывалый моряк? Обратите внимание на содержание рассказа, на его язык.
2. Рисуя характеры героев, Житков любил чётко выделить в начале их главные черты, которые потом проявлялись в содержании произведения. Что мы узнаём о молодом капитане сначала и как потом эти черты характера раскрываются в рассказе?
3. Как ведёт себя капитан в очень трудный момент? Почему он простил людей, которые хотели покинуть корабль?
4. Как вы поняли, прочитав рассказ, почему корабли называли именами их капитанов? (Помните, об этом говорится в начале рассказа.) Почему Б. Житков назвал свой рассказ «Николай Исаич Пушкин»?
5. Что вы можете сказать о рассказчике?
6. Борис Житков пишет о море, как настоящий поэт. Какие строчки в рассказе подтверждают эту мысль?
7. Если вам понравился рассказ «Николай Исаич Пушкин», прочтите книгу Б. Житкова «Морские истории». А когда прочитаете, попробуйте ответить на вопрос: почему большинство детей назвали Б. Житкова своим любимым писателем?
Плакат С. Боима