В блоковском восприятии революции соединились идея народного возмездия старому миру за его несправедливое устройство и идея Божьего прощения этого возмездия. Еще в статье «Народ и интеллигенция» поэт писал о любви к больной, страдающей России: «К этой любви нас ведет теперь сам Бог. Без болезней и страданий, которые в таком множестве накопились внутри ее и которых виною мы сами, не почувствовал бы никто из нас к ней сострадания». Мотив справедливого возмездия, а также болезней России, которые интеллигенту необходимо принять и понять, выразился в образах двенадцати безбожников-революционеров, олицетворявших образ острожной, разбойной, но возрождающейся, прощенной и ведомой Богом России.
Содержание «Двенадцати» не имеет политического характера. Поэма не выражала политическую программу эсеров или большевиков. «Поэтому те, — писал Блок в «Записке о «Двенадцати», — кто видят в «Двенадцати» политические стихи, или очень слепы к искусству, или сидят по уши в политической грязи, или одержимы большой злобой, — будь они враги или друзья моей поэмы».
Смысл поэмы — метафизический. Незадолго до Октября поэт определил происходящее в России как «вихрь атомов космической революции». Но в «Двенадцати», уже после Октября, Блок, все еще оправдывавший революцию, написал и об угрожающей силе стихии. Еще летом веривший в мудрость и спокойствие революционного народа Блок в поэме рассказал и о стихиях, разыгравшихся «на всем Божьем свете», и о стихиях мятежных страстей, о людях, для которых абсолютом свободы являлась, как для пушкинского Алеко, воля для себя.
Стихия — символический образ поэмы. Она олицетворяет вселенские катаклизмы; двенадцать апостолов революционной идеи обещают раздуть «мировой пожар», разыгрывается вьюга, «снег воронкой занялся», в переулочках «пылит пурга». Разрастается и стихия страстей. Городское бытие также обретает характер стихийности: лихач «несется вскачь», он «летит, вопит, орет», на лихаче «Ванька с Катькою летит» и т. д.
Однако октябрьские события 1917 года уже не воспринимались только как воплощение вихрей, стихий. Параллельно с этим, анархическим по сути, мотивом в «Двенадцати» развивается и мотив воплощенной в образе Христа вселенской целесообразности, разумности, высшего начала. В 1904—1905 годах Блок, увлеченный борьбой со старым миром, желая «быть жестче», «много ненавидеть», уверял, что не пойдет «врачеваться к Христу», никогда не примет Его. В поэме Он обозначил для героев-революционеров иную перспективу — грядущую веру в Христовы заповеди. 27 июля 1918 года Блок отметил в дневнике: «В народе говорят, что все происходящее — от падения религии...»
К Божьему началу обращаются и созерцатели в революции, и ее апостолы — двенадцать бойцов. Так, старушка не понимает, в чем целесообразность плаката «Вся власть Учредительному собранию!», она не принимает и большевиков («Ох, большевики загонят в гроб!»), но она верит в Богородицу («Ох, Матушка-Заступница!»). Бойцы же проходят путь от свободы «без креста» к свободе с Христом, и эта метаморфоза происходит помимо их воли, без их веры в Христа, как проявление высшего, метафизического порядка.
Свобода нарушать Христовы заповеди, а именно — убивать, красть и блудить («Свобода, свобода, / Эх, эх, без креста! / Тра-та-та!», «Свобода, свобода, / Эх, эх, без креста! / Катька с Ванькой занята»), трансформируется в стихию вседозволенности («Пальнем-ка пулей в Святую Русь — / В кондовую, / В избяную, / В толстозадую!»). В крови двенадцати дозорных — «мировой пожар», безбожники готовы пролить кровь, будь то изменившая своему возлюбленному Катька или буржуй: «Ты лети, буржуй, воробышком! / Выпью кровушку / За зазнобушку, / Чернобровушку».
Анархия страстей «голытьбы» выражена в босяцких интонациях — «Эх ты, горе-горькое, / Сладкое житье! / Рваное пальтишко, / Австрийское ружье!», в уголовных — «Запирайте етажи, / Нынче будут грабежи!»
Любовная интрига играет ключевую роль в раскрытии темы напрасной крови в период исторических возмездий, темы неприятия насилия. Катька — гулящая, ее тело знало следы жестокой ревности: «У тебя на шее, Катя, / Шрам не зажил от ножа. / У тебя под грудью, Катя, / Та царапина свежа». Она гуляла с офицером, с «юнкерьем», а теперь гуляет с «солдатьем» — с Ванькой, которого дозорные бранят за измену: он был одним из них, а стал солдатом, «буржуем», богатым. Мотивы предательства и денег увязаны между собой и в образе Катьки: она не только изменила, у нее «керенки есть в чулке». Конфликт интимный перерастает в конфликт социальный. Дозорные воспринимают любовное вероломство Ваньки, его гулянье «с девочкой чужой» как зло, направленное не только против Петрухи, но и против них: «Мою, попробуй, поцелуй!» Убийство Катьки рассматривается ими как революционное возмездие.
Петруха— убийца «бедный», у него от переживаний «не видать совсем лица». Но его не мучают чувство вины, жалость к Катьке, ему жаль своей любви к ней, «ночек черных, хмельных», проведенных с «этой девкой». Потому Петруха легко соглашается с доводами товарищей: не то время, чтоб жалеть о Катьке, впереди «потяжеле -будет бремя». Так злодейство оправдывается еще большим грядущим злодейством.
Эпизод с убийством «дуры» и «холеры» Катьки идейно и «композиционно напрямую связан с появлением в финале поэмы образа Христа как воплощения идеи прощения грешных, то есть и убийц. Дозорные и Христос в поэме являются и антиподами, и теми, кому суждено обрести друг друга.
После частушечного ритма стишка о зазнобушке и буржуе следует написанный в ритме церковного песнопения стих о жертве дозорных, обращенное к Господу моление за ее душу: «Упокой, Господи, душу рабы твоея...» После того как убийца Петька упоминает Спаса, следует саркастическое замечание его товарищей: «От чего тебя упас / Золотой иконостас?» Одиннадцатая глава начинается с констатации факта безбожия дозорных: «...И идут без имени святого /
Все двенадцать — вдаль. / Ко всему готовы, / Ничего не жаль...»
Этот конфликт достигает остроты в двенадцатой главе: некто — Христос — хоронится, как им кажется, за все дома, и они стреляют в Его сторону: «Эй, товарищ, будет худо, / Выходи, стрелять начнем», и дальше следует: «Трах-тах-тах!» Иисус, «от пули невредим», — не с двенадцатью бойцами. Он — впереди них. Он, с кровавым, красным флагом, олицетворяет не только веру Блока в святость задач революции, не только оправдание им «святой злобы» революционного народа, но и идею искупления Христом очередного кровавого греха людей, и идею прощения, и надежду на то, что переступившие через кровь все-таки придут к Его заветам, к идеалам любви, наконец, к вечным ценностям, в которые поверили революционная Россия и сам поэт, — братства, равенства и т. д. Дозорным словно предстоит пройти путь апостола Павла.
Христос не со старым миром, который в поэме ассоциируется с безродным, голодным псом, что бредет позади двенадцати. Блок воспринимал старую власть как безнравственную, не несущую ответственности перед народом. Старый мир в «Двенадцати» статичен, новый — в динамике.
Революционную Россию Блок изобразил как расколотый надвое мир, как противостояние черного и белого. Россия старая ассоциировалась в сознании Блока с черным; он записал в дневнике: «В России все опять черно и будет чернее прежнего?» В поэме он выразил свои надежды на преображение России черной в Россию белую. Символика цвета выражает космичность противостояния: с одной стороны, черный вечер, черное небо, черная людская злоба, названная и злобой святой, черные ремни винтовок, черный ус Ваньки, а с другой — белый снег, «зубки блещут жемчугом» у обреченной Катьки — жертвы черной злобы, Христос в белом венчике из роз идет «снежной россыпью жемчужной».
Между черным, злобным, состоянием России и белым, Христовым, — выраженный символикой красного цвета мотив кровавого преступления: это и простреленная голова Катьки, и упоминание Красной гвардии, красного флага, который «в очи бьется». Цветовая символика ассоциируется с образом времени: с крушением черного старого мира, с верой поэта в упорядоченное будущее — в его «белые одежды», наконец, с кровавым, переходным настоящим, которому соответствует сочетание красного, черного, белого цветов.
Поэт верил в преодоление греха, в исход из кровавого настоящего, от насилия и зверств к гармоничному будущему, которое олицетворено в поэме в образе Христа.