В романе А. Н. Толстого «Петр Первый» подробно освещается проблема власти и насилия. Автор внимательно исследует как сферу государственного управления, так и общественную, деловую и частную жизнь русского общества конца XVII — начала XVIII века. Это обусловлено не только тем, что центральный герой произведения царь Петр I — государственный деятель, политик, полководец и реформатор — был наделен неограниченной властью, необходимой для осуществления грандиозных преобразований, но и тем, что отношения власти и подчинения пронизывают жизнь человеческого общества сверху донизу и свидетельствуют о степени его развитости и зрелости.
Иностранцы, приезжавшие в Россию, называли ее страной дикой и варварской. Они имели в виду не только неспособность русских наладить политическую и хозяйственную жизнь страны, но и их семейный быт. Отношения в русской семье строились на неограниченной власти старшего, мужа или отца, которые часто грубо злоупотребляли своим положением по отношению к зависимым от них домочадцам. Почти в самом начале повествования воображение читателей поражает сцена воспитания Данилой Меншиковым его сына Алексашки, который отбился от рук. По совету попа, ссылавшегося на авторитет Священного Писания, отец безжалостно порол уже выросшего сына, «вгоняя ему ум в задние ворота». Такое насилие старшего по отношению к младшему конечно же не способствовало укреплению взаимного доверия между отцом и сыном, а вызывало озлобленное сопротивление со стороны подростка, в конце концов решившего убежать из дома. Богатый английский купец Сидней рассказал Петру I о русской женщине, зарезавшей ножом своего мужа, который зверски истязал ее. Закопанная в землю, обреченная на мучительную смерть, она отказалась раскаяться в убийстве даже ради помилования. По мысли Сиднея, бесчеловечное обращение с женщиной, полное попрание ее человеческого достоинства является плохим примером для ее детей, будущих граждан, тогда как любовь, взаимное уважение супругов и детей приносят в дом и в страну мир и благонравие.
С жестокостью и насилием была неминуемо связана борьба за верховную власть в стране. Боярские группировки безжалостно расправлялись со своими соперниками и теми, кто поддерживал их. Царевна Софья, чтобы утвердиться на престоле вместе с Василием Голицыным, была готова не только спалить всю Москву, но и убить своего младшего брата. Петр, довольно рано почувствовавший злодейский нож у своего сердца, с горечью размышлял: «Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая... мясничиха! Гранаты на дорогу велела подбросить... С ножом подсылает...» Однако и сам Петр безжалостно расправился с бунтовавшими против него стрельцами, решив, что «гниющие члены железом надо отсечь», «а бояр, бородачей всех связать кровавой порукой». Пытки и казни выступивших в поддержку Софьи стрельцов длились целую зиму, тысячи повешенных раскачивались на ветру на московских стенах.
Древнее византийское благочестие русского царства, о конце которого все так сокрушались, было лишь внешней оболочкой, за которой скрывался произвол и мздоимство московских бояр, воевод и представителей православной церкви. После благополучного окончания Троицкого похода и устранения царевны Софьи от власти новые министры — так начали называть их тогда иностранцы — выбили из приказов одних дьяков с подьячими и посадили других. Однако «это были люди старые, известные, — кроме разорения, лихоимства и беспорядка и ждать от них было нечего». Лихоимствовали не только верхние бояре, но и местные воеводы. Петру постоянно приходилось разбирать жалобы, челобитные на разбойников воевод. «Древней скукой веяло от этих витиеватых грамот, рабьими стонами вопили жалобы. Лгала, воровала, насильничала, отписывалась уставною вязью стародавняя служилая Русь, кряхтела съеденная вшами и тараканами непроворотная толща».
Слезный вопль на кунгурского воеводу Степку Сухотина, разорявшего поборами в свой карман торговых и посадских людей, дошел до Петра во время его пребывания в Архангельске. Но даже жестокие казни через повешение не могли образумить разбойничавших воевод.
Феодосий, ключарь Крестовоздвиженского монастыря в городе Белозерске, ссылаясь на жалованную грамоту митрополита, требовавшую искоренять староверов, притеснял тех рыбаков, которые крестились двумя перстами. Он рвал их снасти, портил челны, забирал себе пойманную рыбу. Попытки рыбаков пожаловаться воеводе ни к чему не приводили, так как он сам глядел, чего бы стянуть.
Насилие пронизывает общественные и государственные отношения снизу доверху и становится основным управляющим принципом. Если до воцарения Петра все сословия в стране, от крестьян до бояр, стонали от непосильных даней, налогов, податей и других повинностей, налагаемых не знавшей пощады казной, то после того, как он утвердился у власти и начал воевать за выходы к морям, строить флот, устанавливать мануфактуры, с человека уже не просто снимали шкуру, но из него вытряхивали душу. Уже первые попытки Петра создать регулярную армию и флот свидетельствуют о его непреклонной воле, не принимавшей никаких возражений. Ему всегда бешено не терпелось. Рабочих на переяславской верфи чуть свет будили барабаном, а то и палками. Люди падали от усталости. Перепуганные соседние помещики получали строгие царские указы везти на верфь хлеб, птицу, мясо.
Для набора регулярного войска иных людей везли в Москву связанных, как воров, но многие прибывали добровольно, от скудного жития. Во время обучения они узнавали, что такое солдатчина: утром их будили барабаном, гнали натощак на истоптанное поле, сначала учили разбирать какая рука левая, какая правая. Память вгоняли тростью. Виноватых тут же перед строем секли без пощады.
После провала азовского похода, чтобы построить новый флот, в Воронеж со всей России начали сгонять рабочих и ремесленников. «Зима выпала студеная, всего не хватало. Люди гибли сотнями. Во сне не увидать такой неволи, бежавших ловили, ковали в железо. Вьюжный ветер раскачивал на виселицах мерзлые трупы».
Нарвская «конфузия», при которой потеряли треть армии, всю артиллерию и обоз, поставила перед необходимостью строить укрепительные сооружения вокруг Новгорода. Петр отдает приказ всем монахам, вплоть до ангельского чина, и попам, и дьяконам, с попадьями и дьяконицами выйти на работу. А тем, кто останется без дела, обещает пятьдесят батогов у позорного столба на площади. Во все стороны была разослана царская грамота, безоговорочно требовавшая всех «тунеядцев и дармоедов, что кормятся при монастырях, и всяких монастырских служек брать в солдаты», а также «конюхов и боярских холопей, и всех шатающихся меж двор, нищих и беглых».
Но страшнее всего ходили темные слухи про уральские заводы и рудники Акинфия Демидова. Из приписанных к нему уездов люди от одного страха бежали без памяти. Вербовщики Акинфия Демидова ходили по базарам и кабакам, напоив подходящего человека, подсовывали ему кабальную запись, и — пропал человек. Сажали его в телегу, если буйный — накладывали цепь, везли за тысячу верст на Невьянский завод, в рудники. «А уж оттуда мало кто возвращался. Там людей приковывали к наковальням, к литейным печам. Строптивых пересекали лозами. Бежать некуда, — конные казаки с арканами оберегали все дороги и лесные тропы. А тех, кто пытался бунтовать, бросали в глубокие рудники, топили в прудах».
Упиралась вся Россия, людям казалось, что воистину пришли антихристовы времена. Насилие со стороны правительства, как правило, рождало протест со стороны угнетенных и ответное насилие: «Отчаянные люди поджигали леса вокруг Воронежа. Мужики, идущие с обозами, резали солдат-конвоиров; разграбив, что можно, уходили куда глаза глядят... В деревнях калечились, рубили пальцы, чтобы не идти под Воронеж». «Год от году все больше народу бегало от войскового набора, от военных и земских повинностей, — скрывались в лесах, шалили и в одиночку и шайками... Были такие городки, где остались одни старики, старухи да малые дети, — про кого ни спроси: этот взят в драгуны, этот на земляных работах или увезен на Урал, а этот еще недавно держал на базаре лавку — и почтенный и богобоязненный, — бросил жену, малых ребят, свистит с кистенем в овраге у большой дороги». Уходили на север к старцам в скиты, люди готовы были сгореть в огне, но не подчиниться власти антихриста.
Линию социального протеста в романе представляет бывший монастырский холоп Федька Умойся Грязью. Он дважды бежал на Дон, но был выдан с Дона в кандалах, затем попытался уйти на север к раскольникам, но пойманный поручиком Алексеем Бровкиным, был определен в армию солдатом. Во время нарвского сражения он убил поручика Леопольдуса Мирбаха и опять убежал в надежде пробраться на Дон, но, как тысячи других людей, оказался на строительстве Петербурга.
Даже нововведения в области быта и культуры были насаждаемы с жестокостью. Вернувшийся из заграничной поездки царь велел насильно овечьими ножницами стричь расчесанные, холеные боярские бороды. «Падала к царским ножкам древняя краса. Окромсанный боярин молча закрывал лицо рукой, трясся...» Расправляясь с ненавистной стариной, царь на Святках с князь- папой, обоими королями и генералами и ближними боярами ездил по знатным дворам. Человек сто вламывались в дом со свистом и бешеными криками. Чем родовитее хозяин, тем страннее придумывали над ним шутки. Во время святочной потехи царя многие приготовлялись как бы к смерти. Позже тех же бояр под страхом смертной казни заставляли надевать немецкие кафтаны и парики и заводить в своих домах неслыханный политес.
В 1700 году царским указом было велено: «По примеру всех христианских народов — считать лета не от сотворения мира, а от Рождества Христова в восьмой день спустя, и считать новый год не с первого сентября, а с первого января сего 1700 года. И в знак того доброго начинания и нового столетнего века в веселии друг друга поздравлять с новым годом». Даже это, казалось бы, доброе начинание сопровождалось неоправданной жестокостью и варварским насилием. Царь с ближними объезжал знатные дома. Пьяные и сытые по горло, — все равно налетали, как саранча, — не столько ели, сколько раскидывали, орали духовные песни, мочились под столы. Напаивали хозяев до изумления. Ночевали вповалку тут же, на чьем-нибудь дворе. Москву обходили из конца в конец, поздравляли друг друга с пришествием нового года и столетнего века, жгли потешные огни. В результате этого празднования Москва от большого пожара сгорела дотла.
Обновлявшемуся государству были нужны образованные люди. Однако дворянских недорослей в сажень ростом приходилось гнать в науку дубиной. Царь издает и посылает с солдатами строгий указ пятидесяти лучшим московским дворянам собираться за границу — учиться математике, фортификации, кораблестроению и прочим наукам. Молодых людей собрали, благословили и отправили, как на смерть.
Преобразования Петра I, направленные на превращение России в могущественную мировую державу, были своевременны и неизбежны. Все ощущали необходимость преодолеть вековой застой и косность Руси. Однако в процессе этих преобразований царь и его ближайшее окружение, столкнувшись с сопротивлением всех слоев русского общества, со свойственной им нетерпимостью силой насаждали то, что казалось полезно. А. С. Пушкин в «Истории Петра», материалы для которой он собирал, отмечает противоречивость политики Петра и видит «разность между государственными учреждениями и временными указаниями: первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательности и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом.