Алексей Толстой (1882—1945) родился в семье самарского помещика графа Н.А. Толстого и детской писательницы А.Л. Бостром. Детские годы он провел под Самарой, на хуторе Сосновка (они запечатлены в ностальгической повести «Детство Никиты»). В 1901 году Толстой поступил в Петербургский технологический институт. Он учился также в художественном училище. С 1907—1908 годов, когда вышли его книга стихов «Лирика» (1907) и первый рассказ «Старая башня» (1908), Толстой становится заметной фигурой в литературных кругах Петербурга и Москвы. Его предреволюционные повести и романы о чудаках- помещиках, о захудалых имениях — «Заволжье» (1910), «Чудаки» (1911), «Хромой барин» (1912) — были созвучны бунинскому усадебному циклу рассказов и повестей, «Деревне» и «Суходолу». В годы Первой мировой войны Алексей Толстой, военный корреспондент либеральной газеты «Русские ведомости», прошел сложный путь от еще неглубоких патриотических восторгов 1914—1915 годов до сомнений в смысле и исходе войны.
В сентябре 1918 года Толстой выехал в Одессу, а оттуда эмигрировал во Францию, затем — в Германию. Здесь он написал повесть «Детство Никиты» (1920—1922), знаменитую повесть о полете красноармейца Гусева на Марс «Аэлита» (1922—1923) и начал первый том будущей трилогии «Хождение по мукам» — роман «Сестры» (1919— 1922). В 1923 году Алексей Толстой, не вынеся эмигрантской бездомности, беспочвенности жизни, вернулся в СССР
В новой России Толстой дописал первый и создал второй и третий тома эпопеи «Хождение по мукам», посвященной судьбам интеллигенции в годы Первой мировой войны и революции. Он вернулся к «петровской» теме, заявленной еще в рассказе «День Петра» (1918), в историческом романе «Петр Первый» (1930—1945). Одновременно создавался и сценарий фильма о Петре Первом.
В годы Великой Отечественной войны Толстой помимо публицистических статей создал. драматическую трилогию «Иван Грозный» (1941 —1943) и серию рассказов о подвигах «Рассказы Ивана Сударева» (1942—1944) , к которым был добавлен рассказ «Русский характер» (1944).
* САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ТЕКСТА
Сопоставьте содержание рассказа «День Петра» с главами романа «Петр Первый•. Какие эпизоды в романе и рассказе перемыкаются? Найдите общее и различия в их художественном решении. Что свидетельствует об эволюции «петровской» темы от рассказа к роману?
Роман «Петр Первый» (1930-1945): образ Петра и образ России в их драматичном единстве. Первые главы романа, в которых изображается стрелецкий бунт в Москве, детство Петра, правление царевны Софьи и ее фаворита Голицына, свидетельствуют о резко возросшей пластичности письма Толстого. Это понятие — «словесная пластика» — означает предельное обогащение выразительности слова.
Вот изба Ивана Артемьевича Бровкина и его двор. Из нее выйдут три весьма заметных в романе персонажа, соучастника будущих петровских дел — сам хозяин избы, будущий купец, опора Петра, его сын Алексей Бровкин, петровский офицер, и будущая боярыня Волкова, Санька Бровкина. «Лапти зло визжали по навозному снегу», «вскочили в темные сени вслед за облаком пара и дыма из прокисшей избы»; «Санька соскочила с печи, задом ударила в забухшую дверь» — эти и подобные подробности создают зримый образ уклада деревенской жизни в конце XVII века. Изба Бровкина явно бедна, в ней живет расторопный, смышленый юный народ.
Москва, в которую потом попадает Алешка Бровкин, — это запустевший центр огромной страны, где «кисли столетние сумерки», где «ледяной свет мерцал на куполах». Сам Кремль «чудился мороком (наваждением. — В. Ч.) — седой, запретный, вероломный, полный золота».
Москва вобрала в себя и силу, и все пороки — анархическую вольницу стрельцов, неповоротливость, беспечность помпезных бояр, но одновременно и таланты, скрытую, неразвернутую волю России к обновлению. Писатель чуть-чуть заостряет внимание на пороках, лени, на необходимости «дубиной гнать в науку», на превосходстве уютной Голландии (и даже уютной Немецкой слободы!) над Россией. Обращают на себя внимание настойчиво выделяемые приметы запустения, бедности, холода и голода. Подробности отсталости, застоя, даже утрированные, должны были подчеркнуть необходимость дубины, которой молодой Петр начнет погонять Россию.
Алексей Толстой в романе, как и в рассказе «День Петра», развертывает тему «антицарственности», плотничьего начала в Петре. Совсем не царственны его игры с «потешными» полками, строительство земляной крепости. И боярин из былых времен, приехав в Преображенское, изумляется, увидев Петра не на золоченом стульчике, взирающим на забаву: «А этот что же вытворяет? С холопами, как холоп, как шпынь непотребный, бегает по доскам, бесстыдник, — трубка во рту с мерзким зелием, еже есть табак. Основу шатает».
Петр насмехается над боярами Буйносовыми, превращая их в шутов: «И тюкнул яйцом по темени Романа Борисовича, — желток потек по парику». Он бьет тростью Меньшикова так, что «у того голова только болту.ась». А сообщник Меньшикова по казнокрадству стоит в это время на коленях.
Положительность Петра не убывает, а возрастает в итоге этих злых реплик, земных, «нецарственных» деяний, даже злых забав, изобретательности в шутках. Все говорит об энергии подвижника — даже злость на нерадивых. Он видит, что хаос, полусон, какой-то обморок — опасны для России.
Несмотря на известную идеализацию Немецкой слободы (как островка Запада, воплощения его порядка, уюта), Петр Первый любил будущую Россию, любил детище свое — Петербург.
К сожалению, главнейшие деяния Петра — и битва под Полтавой, и морские сражения на Балтике — остались за пределами недописанного романа. Но и в существующем пространстве романа заметны важные особенности государственной мысли Петра. Он, например, уже замечает, что его воля не всегда доходит до народа, до тех, в ком он видит свою опору. И потому все же идет под Нарву с отсталой, старой армией: необходим такой злой урок, поражение в битве, чтобы... выиграть войну! Он сравнивает себя и Карла Двенадцатого: «Тому мальчишке терять нечего, а мне есть чего... Думаешь — под Нарвой начало и конец? Войне начало только... Должны одолеть... А с этим войском не одолеем. Понял ты? Начинать надо с тылу, с обозных телег... Скакать со шпагой — последнее дело ... »
Найдите в тексте романа афористические высказывания Петра, характеризующие его как дальновидного, мудрого правителя. В чем заключается особая «энергия» его слова?
При этом он вовсе не застывший монумент, изваяние воли, непреклонности. На протяжении романа Петр сменяет несколько личин: он и командир «потешных» полков, и флотоводец в Переславле-Залесском, и «плотник» в Голландии, и кузнец в Воронеже, и мастер злого веселья, даже глумления над бородатой Русью. Но все активнее закрепляется в сознании образ царя как умного деятеля, чья высокая воля патриота понятна всем. В особенности — всей семье Бровкиных, ставших опорой царя.
Характерно, что именно Алексей Бровкин в своем походе через Север за новобранцами сталкивается с чудовищным фанатизмом обряда самосожжения, темного протеста старца Нектария против Петра-антихриста. Надо идти рядом с Петром - это внутреннее решение объединяет и бояр Ромодановского, Шереметьева, и кузнеца Жемова, и живописца Голикова, и всех Бровкиных. Тем более что царь провозгласил: «отныне знатностью по годности считать».
И по мере ускорения этого движения Петра в будущее вместе с Россией, с ее волей и мечтой происходит явное умаление, забвение Немецкой слободы и Анны Моне. Она, оказывается, наделена душой кухарки, мечтает об уютной мызе (ферме) где-нибудь в Померании. Не приукрашивая историю и образ Петра с его жестокими забавами, с поражениями, которые расписаны даже ярче, чем победы, Толстой показал, что вся осмысленная история работает как бы по воле Петра, служит его делу, в конечном счете — России молодой.
Мастерство Толстого — исторического романиста. Безусловно, теория жеста, характерообразующего и выявляющего серию состояний любого героя действия, стала важнейшей составляющей всей поэтики «Петра Первого».
Может быть, именно поэтому он остается и самым читаемым из его романов, полным «колдовства изобразительности», как заметил современник Толстого писатель Юрий Олеша.
Толстой так дорожил этой наглядностью действий, жестов, трагических и комических, что полушутливо обещал не доводить движение эпохи Петра дальше 1709 года, т.е. Полтавской битвы. Потому что постареют, станут «беднее» в действиях, жестах герои: «Не хочется, чтобы люди в нем (романе. — В. Ч.) состарились, — что мне с ними, со старыми, делать?»
Весь «Петр Первый» — это стихия не одних жестов, а величественных деяний, грандиозного и закономерного, не случайного сдвига всей России, прорыва к своей новой судьбе. Роман обнаружил в героях свободу в жестах, в ярких (и комичных подчас) поступках — их волю к историческому творчеству. Даже первый бесславный поход Петра на Азов, штурм стен — это серия сплошных деяний, сфера предельной активности. И потому неудача не безрадостна. «Казаки отчаянно приступай со стороны реки, но лестницы оказались короткими, турки валили со стен камни, лили горячую смолу»; «с Черного моря пошли грозовые тучи, — таких гроз еще не видели московские люди: пылающими столбами падали молнии, от грома дрожала земля», «воля Петра будто окаменела ... ».
Рассказ Меньшикова о его делах на крепостной стене говорит о какой-то сверхличной энергии и удали: «Ведь страх до чего бешеные... Уж Ага-то (командир в турецком лагере. — В. Ч.) у меня на шпаге, а визжит, проклятый, как боров, зубами за железо хватается...»
Случай, конечно, играет свою роль, армия Петра отступила, но случай будет побежден. И лестницы для штурма в другой раз не окажутся короткими. Шпага Меньшикова и каменная воля Петра победят все случайности.
Характерно, что две нарочито противопоставленных семьи — бояре Буйносовы и крестьянский род Бровкиных — разделены именно по степени своей активности, воле к деяниям. На всех Буйносовых, кряхтящих от страха, безволия, словно «провисают» их костюмы, наряды, как следствие их пассивности. Бровкины же порождают вокруг себя атмосферу деяний, поступков. По степени исторической активности, а точнее инициативности, оцениваются Петр и не реализовавший себя фаворит Софьи Голицын, лишь предвосхитивший реформы Петра. Исторический романист не просто наряжает героев в одежды былых веков, окружает их старинными вещами и деталями быта, он «костюмирует» эпоху.
Толстой при создании образов мастерски использует деталь в своем романе.
Французский писатель Луи Арагон очень ярко сказал о смысле детали: «Деталь — это торчащий кончик носа действительности, который художник не может не задеть ... Деталь, плод наблюдения, способна захватить художника».
Все детали, подробности эпохи Петра в романе Толстого не спят, как в музее, они охвачены действием, движением времени, освещены так или иначе личностью Петра. При всем их изобилии в нем нет ощущения декоративности, театральности, архивной пыли.
Задумайтесь об использованных Толстым приемах при сопоставлении Петра и фаворита Софьи Голицына. «На французском столике перед ним (Голицыным. — В. Ч.) лежали свитки и тетради, латинские книги в пергаменте и архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, или — по- новому — портреты, князей Голицыных...» Ореол тишины, покоя, обращенности к помпезному прошлому превращает все порывы Голицына в мечтания, в «чертежи», в историческую маниловщину. И наоборот, даже бои потешных полков юного Петра, штурмы шутейной крепости Прешпург — «обжигали морды, вышибали глаза, ломали кости» — преисполнены действий, предчувствия завтрашнего дня. Сколько глаголов действия включено в фон, в портретную среду Петра!
Правда, не всех современников Толстой убедил в петровской правоте «в 30-е годы. В то время, когда писался роман, «дворянская» или «имперская» тематика была не в чести. Тем более не в моде были темы православной сущности русской культуры. Значимость, центральность героев истории часто выводилась только из их бунтарской позиции, классового протеста по отношению к стандартному «царизму». Живший рядом с А.Н. Толстым в пригороде Ленинграда В.Я. Шишков, начавший писать эпопею из эпохи Екатерины 11 «Емельян Пугачев», искренне признавался Толстому: «...дьявольски умна Екатерина 11, а надо, чтобы Пугачев выглядел умнее ее!» Почему же так именно «надо»? Да потому, что неграмотный бунтарь как бы более прав, прозорлив, он, дескать, двигал историю (предысторию) к золотому веку, к реализованной после Октября 1917 года мечте. А Екатерина 11, крепостница, правда добившаяся со своими «орлами» (Потемкиным, Румянцевым, Суворовым, Кутузовым) грандиозного державного возвеличения России, как бы задержала приход этого золотого века... на целое столетие?!
А.Н. Толстой не только отговорил В.Я. Шишкова от идеализации образа народного вождя, он и сам не стал выдвигать на первый план, скажем, клейменого Федьку Умойся Грязью, опустил тему крестьянского восстания Кондратия Булавина (1707-1709).