Сюжет повести «Роковые яйца» на первый взгляд очень прост и нагляден. Ученый Персиков отрыл некий «красный луч», в сфере действия которого все живые организмы с немыслимой быстротой размножаются и к тому же укрупняются, обретают бешеную энергию. Аппараты Персикова попадают в руки невежд, ставится эксперимент в царстве мирных кур (в птицеводческом совхозе). Но по ошибке были облучены яйца змей, крокодилов. Они наползают на Россию, их невозможно победить, и только внезапно грянувший крепкий мороз истребляет эти чудовища. Объективно Булгаков предупредил всех — и нас, людей XXI века, — об опасности безнравственного, бездумного использования генной инженерии, клонирования и т.п.
Тревога писателя крайне глубока, мучительна. «Красный луч» — это, конечно, освобождающая, возвышающая людей из низовой России, особенно мужицкой, идея Красного Октября. Эта идея победила и белую идею, и все виды петлюровщины, т. е. национализма, грозившего России распадом, и американизм как мечту о наживе. Но если «красный луч» попадает в руки невежд, подлецов, тем более оборотней, то он будет и после революции рождать чудовищное чванство, невежество, хамство. Облик «управдомов», мучивших Булгакова и в быту, и в литературной среде, наводил его на эти тревожные мысли.
В повести «Собачье сердце» к этим, уже выращенным в хаосе, смуте нового переломного времени «голым гадам» — опять в лице домкома, возглавляемого демагогом Швондером, — то и дело вползающим в квартиру-лабораторию профессора с «говорящей» фамилией Преображенский, добавился новый опасный вид, скорее, тип разрушителя, существа низкой культуры. Его создал, забыв об этической стороне любого эксперимента, сам Преображенский — из собаки Шарика и гипофиза убитого в драке пьяницы Клима Чугункина. Шариков не только сразу же вырвался из-под влияния Преображенского и его ассистента Борменталя (им утрачена даже природная, собачья преданность!), но стал в руках Швондера страшной, все более возрастающей силой.
До роковой операции пес Шарик верил: «Ошейник все равно что портфель...» Теперь же это неразвитое, диковатое существо не только обретает портфель, волю к начальствованию, но и вытесняет из жизни, как некогда кошек, все, что выше, сложнее его разумения. В финале повести и сам Швондер уже опасается Шарикова.
Вполне естественно, что швондеры покрупнее и повыше рангом не раз поднимали неистовый крик о «злостной сатире», «откровенном издевательстве» писателя над новой действительностью.
А между тем Михаил Булгаков к моменту создания «Белой гвардии» — и это одно из плодотворнейших открытий всей русской прозы ХХ века! — обрел завидное всепонимание, объективное, сложное и многомерное. Оно заключалось в том, что революция него не только «окаянные дни» (при всем обилии жестокостей и окоянства), не только «праздник трудящихся» (при всем обилии мощных народных характеров, выдвинутых ею). Революция и притягивала его, он был создан ею, вырван из приготовленной него «биографии лекаря», и многим отталкивала, тревожила, вынуждала на противостояние тем, кто кошмарно извращал ее суть, противопоставлял понятия «Россия» и «революция».
Булгаков не был изобличителем надуманного, утрированного «тотолитаризма», что ему иногда приписывают, он говорил: «Советский строй хороший, но глупый, как бывают люди с хорошим характером, но неумные».