Борис Леонидович Пастернак всегда был поэтом чрезвычайно сложным для полного понимания всех граней его исключительно своеобразного дарования. На слуху у множества читателей отдельные его, афористические строки, образы: «И дольше века длится день» (строка даже стала названием известного романа Ч. Айтматова); «Ты — вечности заложник / У времени в плену»; «Быть знаменитым некрасиво, / Не это подымает ввысь» и «Позорно, ничего не знача, / Быть притчей на устах у всех»; «Во всем мне хочется дойти / До самой сути» и т.д. С определением сущности поэзии, данным В. Маяковским («Поэзия вся — езда в незнаемое»), может соперничать почти афористичное обозначение Пастернаком пути поэта:
И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги.
Невольно закрадывается мысль: а может быть, это гений строки, творец самоценных метафор, ювелир, антиквар, превращающий жизнь в особый каталог метафор, в россыпь предметов, сентенций? И может быть, прав Андрей Вознесенский, сказавший, что все подвижное царство вещей, голосов, красок в поэзии Пастернака — это «благие вести от Бога», «благовещизм», свидетельство всегда «спасительного Божьего присутствия» в мире? Весть — вещь...
Рассматривайте вместе с поэтом его яркий метафорический мир: и сиреневую ветвь после дождя («намокшая воробышком сиреневая ветвь»), любуйтесь каплями («у капель — тяжесть запонок»), задумывайтесь, видя вокзал, хранилище воспоминаний («вокзал — несгораемый ящик / Разлук моих, встреч и разлук»). .. Но не ищите какой-то общей идеи. Доверяйте, как сказал сам поэт, «всесильному богу деталей» (он же бог любви).
Поэт действительно приглашает к путешествию сквозь свой предельно метафоризированный мир. Он рассыпает целые гирлянды впечатляющих, ошеломляющих образов, сопровождая свои предметные ряды, благие вести-вещи музыкой рефренов, повторов.
Вы видели шторм на море, набега и откаты волн и пучки тины у стен набережной, мола? Всмотритесь в игру словесных аккордов Пастернака:
Допотопный простор
Свирепеет от пены и сипнет.
Расторопный прибой
Сатанеет
От прорвы работ.
Все расходится врозь
И по-своему воет и гибнет,
И, свинея от тины,
По сваям по-своему бьет.
(«Девятьсот пятый год»)
И все же главное достоинство поэзии и прозы Пастернака, в особенности зрелого периода, когда он всем ходом эволюции шел к «неслыханной простоте», — в цельности, в глубине и мощи гуманистической мысли его лирики.
Перечитаем и попробуем понять, пролагая путь в сердцевину поэзии Пастернака, одно из лучших стихотворений из заключительной части романа «Доктор Живаго» («Стихотворения Юрия Живаго») — стихотворение «Зимняя ночь». Оно известно больше всего своим настойчиво повторяемым рефреном: «свеча горела на столе, свеча горела».
В первой строфе это, казалось бы, вполне материальная, восковая, теряющая обычные капли воска свеча. В заключительной строфе эта же свеча превратилась в символ. На самом деле все очень непросто даже в самом начале. Какая-то влекущая таинственность, загадочность есть не в рефрене, сразу заявленном, выдвинутом вперед, а уже в самом соседстве свечи и метели за стенами!
Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме...
Вроде бы границу дома — оконную раму — эта вселенски метель не преодолевала. Но в финале этот рефрен звучит иначе: «И то и дело / Свеча горела на столе». Что значит странное выражение — «и то и дело»?
Требуется некоторое, впрочем очень отрадное для читателя, усилие, чтобы понять: свеча, конечно, не гасла, но она трепетала, испытывала угрожающее минутное бессилие перед напором вьюги, метели, которая бьет в стены, в окно, в самую душу человеческую. Образ у Пастернака, как заметил Д. Лихачев, «иногда пересиливает реальность».
Мы узнаем, что «на свечку дуло из угла», что «все терялось в снежной мгле, / Седой и белой». Перед нами разыгрывается своеобразный поединок слабого, но упорного огонька свечи, огонька прерывистого, пульсирующего, упрямого, как человеческое сердце, теряющего жаркий растопленный воск («и воск слезами с ночника / На платье капал»), и почти беспредельной вселенской бури («мело весь месяц в феврале»).
Самое удивительное — в этом поединке крошечного света, жара свечи, освещающей «грешную любовь людей» (В. Баевский), «скрещенья рук, скрещенья ног, / Судьбы скрещенья», то, что этот огонек в состоянии противостоять силам стихии. Этот жар свечи, жар любви в известном смысле превосходит вселенскую круговерть!
Метель всесильна, она «лепит на окне кружки и стрелы» (знаки мужского и женского начал), топит все в снежной мгле. Но свеча побеждает тьму, запечатлевает тени, «судьбы скрещенья», озаряет вечный жар соблазна, жар молодости, упрямство любви, волю женщины «сводить с ума».
Свет опять («то и дело») прорывается из тьмы, пульсирует во мгле, порой поглощается тьмой, но вновь возрождается.
Венчает этот гимн возрождающейся жизни, свету, горящему словно и не в доме, а прямо в мировом пространстве метели, все тот же чудесный рефрен. Но здесь свеча уже не только материальна, она наделена идеальной волей к торжеству, к спору с вечностью:
Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.
Не вселяет ли это соперничество свечи и метели и совсем уж неожиданную, но правомерную догадку: может быть, есть кто-то выше всего, кто управляет и скрещеньями людских судеб? Во всяком случае, герой романа Юрий Живаго — автор стихотворения — свою судьбу явно связывает с этой Высшей волей, которая безмерно больше его. А преднамеренное чередование в стихотворении длинных и усеченных строк, четырехстопного и двухстопного ямбов резко усиливает музыкальное звучание философско-поэтической мысли. Вероятно, это только одна из версий активного понимания, домысливания стихотворения.
Вспомните мнение самого поэта: «Образ в поэзии почти никогда не бывает только зрительным, но представляет собой некоторое смешанное жизнеподобие, в состав которого входят свидетельства всех наших чувств и все стороны нашего понимания».
Марина Цветаева, еще не зная «Зимней ночи», проницательно оценит всю поэзию Бориса Пастернака как «световой ливень», яркость которого усилена музыкальностью строк.