В книге «Сестра моя — жизнь» (1917; опубликована в 1922) есть стихотворение, которое долгое время служило поводом для обвинений Пастернака в отрыве от жизни, от истории, в высокомерии «объевшегося рифмами всезнайки». Цитировались только строки поэта-гордеца, звучащие из вечности почти с есенинским озорством:
В кашне, ладонью заслонясь,
Сквозь фортку крикну детворе:
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?
Кто тропку к двери проторил,
К дыре, засыпанной крупой,
Пока я с Байроном курил,
Пока я пил с Эдгаром По?
(«Про эти стихи», 1920)
Это воспринимается как демонстративный отрыв от эпохи, как возглас с высот «башни из слоновой кости»! В действительности поэт скорее с сожжением говорит о быстро бегущем времени, об утраченных, т.е. не полученных от жизни, впечатлениях, о кабинете, «дыре» с горами книг. Ведь начало стихотворения — о бурном движении жизни, сразу окружившей героя, об ее игре, разгуле:
Задекламирует чердак
С поклоном рамам и зиме,
К карнизам прянет чехарда
Чудачеств, бедствий и замет...
Газчонком глянет Рождество,
И разгулявшийся денек
Прояснит много из того,
Что мне и милой невдомек.
В поэтическом мире Пастернака — и раннего и позднего — «разгуляется» (любимое слово!) и «прояснит» многое не один «денек».
Вся природа для него — это сплошной «разгулявшийся денек» или пора, «когда разгуляется» (так названа и последняя книга лирики поэта) та или иная природная стихия. Не спеши выдумывать, сочинять — спеши восторженно записывать то, что «сочинила» давно и лучше тебя природа:
Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
Что еще надо успеть записать за февралем? Очень многое. И тот ливень, что «еще шумней чернил и слез», и содружество черных грачей и груш («обугленные груши»), и проталины, и тот ветер, волну воздуха, что «криками изрыт» ... Не спеши только вносить свой холодный порядок в эту стихию жизни. Будь как бы случаен, естествен, непредсказуем, будь соглядатаем:
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.
1Известное выражение французского романиста Г. Флобера, декларировавшего отрешенность и уединенность художника как необходимые условия творчества.
По убеждению поэта, поэзия буквально разлита в мире, лабиринте явлений, всех стихий природы. Мир сам говорит с поэтом, говорит на языке вещей и предметов, языке очень активном, меняющем многое во всем внутреннем мире поэта. Течения природной жизни нельзя изменить, они бесповоротны, но понять многое, если не заслоняться чем-то искусственным, можно. «Навзрыд», «достать чернил и плакать» — это и означает открытость души. Факты, состояния природы буквально «вспыхивают метафорами» перед тем, кто живет «навзрыд». Эти вспышки, неожиданное горение образов-метеоритов и надо успевать запечатлеть в поэзии. Не закоснеть, не отвердеть душой. Для этого сама поэзия обязана быть губкой, жадно впитывающей окружающий мир, по определению самого Пастернака.
Обратите внимание на такую подробность лирики Пастернака: он все время уклоняется от выдвижения на первый план авторского «я», предоставляет право голоса самим вещам, стихиям природы:
Я — уст безвестных разговор,
Как слух, подхвачен городами...
Взглянув в окно, даю проспекту
Моей походкою играть...
Очам и снам моим просторней
Сновать в туманах без меня...
Принцип «случайности», текучести впечатлений, врывающихся в сознание, определил и поэтическую систему Пастернака... Как много восклицаний, вопросов, интонации удивления, восторга! Поистине все творится «навзрыд», в состоянии молитвы благодарения... Поэт порой спрашивает себя:
Чьи стихи настолько нашумели,
Что и гром их болью изумлен?
И не находит ответа. Даже в стихах самых громких лириков.
Книга «Сестра моя — жизнь», посвященная восемнадцатилетней Е.А. Виноград, в целом напоминает необычайнейший любовный роман, поражающий грандиозностью метафор, мощью союзника влюбленных — природы. Природа вообще призывается поэтом, чтобы «досказать», дополнить, укрупнить высокое чувство. Поэт вспоминает лермонтовского Демона, обещая любимой: «Клялся льдами вершин: / Спи, подруга, — лавиной вернуся...» («Памяти Демона»).
Страсть поэта губительна своей природностью: он «лаянье Андов вольет в поцелуй», «глаза ему тонны туманов слезят», «и хаос опять выползает на свет»...
Даже в поздней лирике, когда поэт осознал, что надо разрядить тесноту, толкотню вещей, предметов, «влезающих» без спроса в стихи, дать простор человеческим переживаниям, сохраняется преобладающее звучание голосов природы, их метафорический язык.
Творческий путь Пастернака в 30—40-е годы, в период создания книги стихов «Второе рождение» (1932), автобиографической прозы «Охранная грамота» (1931) — это путь своеобразного, если угодно, самоотречения, резкой самокритики. Ему не нравится собственная поэтическая манера, ее «засоренный» слог. Он нередко приходит к мысли, что поэзия — это вообще этюдник, серия заготовок для прозы. Но именно в поэзии с предельной полнотой раскрылся удивительный и неповторимый дар художника.
Прочитайте стихотворение «Снег идет» (1957). Оно все построено на повторении слов, вынесенных в заглавие. И звучат они не ради описания какой-то ситуации зимы, осени. В этом повторе — прямое обращение природы, ее приглашение к диалогу:
Снег идет, снег идет,
Словно падают не хлопья,
А в заплатанном салопе
Сходит наземь небосвод.
Словно с видом чудака,
С верхней лестничной площадки,
Крадучись, играя в прятки,
Сходит небо с чердака.
Лирического героя вновь как будто нет... Но кто так взбудоражен снегопадом, кто задумывается о самом ритме падения-полета снежинок? Холодный созерцатель не мог бы создать таких догадок об уходящей жизни, о полете времени, то спешном, то ленивом. Не одно зрение созерцателя творит мир:
Снег идет, густой-густой.
В ногу с ним, стопами теми,
В том же темпе, с ленью той
Или с той же быстротой,
Может быть, проходит время?
Может быть, за годом год
Следуют, как снег идет,
Или как слова в поэме?
Снегопад «рассказал» многое о душевном состоянии человека, вовлек его в пространство метели, где «сходит наземь небосвод», поверг в смятенье — счастливое, печальное? — весь мир.
Как всегда, границы между природой, живущей вне замыслов, претензий человека, «пишущей» свою жизнь, и лирическим героем, все же овладевающим реальностью, провести трудно.
Не я пишу стихи. Они
как повесть пишут Меня.
И жизни ход сопровождает их —
так, по-пастернаковски, перевел поэт фрагмент поэзии грузинского поэта Тициана Табидзе.
Мотивы полного единства творчества (губки, вбирающей краски, голоса природы, истории) и вечно творящей жизни получили предельно завершенное воплощение в лирике 1956-1959 годов, собран-
ной в книге «Когда разгуляется». Среди шедевров этого лирико- философского цикла — стихотворение «Быть знаменитым некрасиво...» (1956), строки из которого приводились выше. Это подлинный апофеоз живого творчества, не раздавленного никаким нормативом, стандартом. Здесь же и стихотворение «Во всем мне хочется дойти...» (1956) с таким творческим самопризнанием:
В стихи б я внес дыханье роз,
Дыханье мяты,
Луга, осоку, сенокос,
Грозы раскаты.
Прочитайте стихотворение «В больнице» (1958). Оно предельно точно передает печальную атмосферу приемного покоя, ситуацию заполнения опросного листа, расспросов сиделки, мрачных догадок пациента («он понял, что из переделки / Едва ли он выйдет живой»). Оно поражает пылкой, искренней благодарностью свету в окне, клену, что «отвешивал веткой корявой / Больному последний поклон». Словно сам Бог склонился над этим человеком:
Я принял снотворного дозу
И плачу, платок теребя.
О Боже, волнения слезы
Мешают мне видеть Тебя.
Мне сладко при свете неярком,
Чуть падающем на кровать,
Себя и свой жребий подарком
Бесценным Твоим сознавать.
Кончаясь в больничной постели,
Я чувствую рук Твоих жар.
Ты держишь меня, как изделье,
И прячешь, как перстень, в футляр.
Какое кроткое, христианское смягчение ужаса смерти: ушедший человек и его последнее прибежище (гроб, вечная обитель — могиала) уподоблены перстню и футляру...
«САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ТЕКСТА
Проанализируйте стихотворение Б. Пастернака «Плачущий сад» из сборника «Сестра моя — жизнь» (1917), раскрывая следующие понятия:
-олицетворение (персонификация) — перенесение человеческих черт на неодушевленные предметы и явления;
-психологический параллелизм — соотнесенность человеческой жизни с жизнью природы;
-эллипсис — фигура убавления, пропуск подразумеваемого слова;
-перенос — несовпадение синтаксической и ритмической паузы в стихе;
-дольник — стихотворный размер, сочетающий в себе свойства силлабо-тонической и тонической системы стихосложения (количество безударных слогов между ударными непостоянно);
-ассонансная рифма — неточная рифма, в которой совпадает ударный гласный и не совпадают согласные звуки.