Творческий дебют Платонова — книга стихов «Голубая глубина» (1921) и десятки статей, микроновелл, опубликованных им, рабочим интеллигентом, в газетах Воронежа в 1918—1921 годах — показал, что он создал в своем воображении образ революции, резко отличный от реальной практики «военного коммунизма», от нэпа. Этот образ, во многом утопический, не совпадал с бюрократическим типом всеобщего жизнестроительства, парадного благополучия последующих лет. Платонов — рабочий, участник революции, певец электрификации — мог быть почти образцовым пролетарским писателем, но он не принял грубого «социального заказа», нивелировки своего «я». Больше того. Уже в 1921 году он заметил, как остывала революционная лава, как влекли многих «бунтарей» кресла и портфели чиновников, комендантов революции.
В 1927 году Платонов напишет сатирическую повесть «Город Градов» (вспоминая «город Глупов» в сатире М.Е. Салтыкова-Щедрина), в которой оживит целый уголок провинции, где торжествует бумажная волокита, бюрократизм. В рассказе «Усомнившийся Макар» (1929) герой Платонова — традиционный простак, скиталец, искатель правды Макар Ганушкин (вспомните других Макаров русской литературы) — будет слезно взывать: «Нам сила не дорога... Нам душа дорога... Мы здесь все на расчетах работаем... а друг на друга не обращаем внимания — друг друга закону поручили... Даешь душу, раз ты изобретатель!» Любое произведение Платонова, и прежде всего язык, в известном смысле неоднозначно, богато яркими противоречиями развивающейся мысли. Увы, такой сложности, сплава лиризма и ироничности, такого «смехового раздвоения» — признака грандиозной духовной работы личности — его время долго не признавало.
Повесть «Сокровенный человек», вошедшая во вторую книгу Платонова с этим же названием (первая — «Епифанские шлюзы» — вышла в 1927 году и была замечена М. Горьким), — центральное произведение писателя. В ней, в поведении Фомы Пухова, своеобразно преломились сатирический и романтический пафос Платонова, его вера в революцию и острейшая тревога за ее судьбы.
В чем смысл названия повести?
Известно, что слово «сокровенный» традиционно, вслед за определением в словаре В.И. Дсся, — «сокрытый, скрытый, утаенный, потайной, спрятанный или схороненный от кого-то» — обозначает нечто противоположное понятиям «откровенный», «внешний», «наглядный». В современном русском языке к определению «сокровенный» — «необнаруживаемый, свято хранимый» — добавляется часто «задушевный», «интимный», «сердечный». Однако в повести Платонова понятие «сокровенный» резко видоизменяется, обогащается. Какой же он скрытный, «схороненный», «замкнутый», этот Пухов, если он откровенный пересмешник, созерцатель, подвергающий жестокому анализу святость и безгрешность самой революции, ищущий эту революцию не в плакатах и лозунгах, а в другом — в характерах, в их эволюции, в структурах новой власти. В кружок примитивной политграмоты он не хочет записываться: «Ученье мозги пачкает, а я хочу свежим жить». На предложение рабочих — «Ты бы теперь вождем стад, чего ж ты работаешь?» — он насмешливо отвечает: «Вождей и так много. А паровозов нету! В дармоедах я состоять не буду!» А на предложение сделаться героем, быть в авангарде, он отвечает еще более откровенно: «Я — природный дурак!»
Кроме понятия «сокровенный», Андрей Платонов очень любил слово «нечаянный».
В «Сокровенном человеке» есть отождествление понятий «нечаянный» и «сокровенный»: «Нечаянное сочувствие к людям ... проявилось в заросшей жизнью душе Пухова». На основании многих рассказов Платонова для детей, его сказок, вообще «знаков покинутого детства» можно сказать, что дети или люди с открытой, по-детски стихийной душой и есть самые «сокровенные», ведущие себя предельно естественно, без притворства, тем более лицемерия. Все их поступки «нечаянны», т.е. не предписаны никем, искренни, «неосторожны». Они, как выражался Платонов, «не имеют брони над сердцем», т.е. панциря догм, предубеждений, делающих человека бесчувственным, «казенным».
С этого и надо начинать анализ повести, с поэтики смехового раздвоения, балагурства при серьезнейшем выражении лица. Пухов продолжал «играть в дурака», конструировал целый ряд масок: «природный дурак», «полный контр», «кустарь советской власти», «ветер, дующий мимо паруса революции», «отвалок», т.е. личность нежелательная, нелепая и опасная для нового времени.
Каковы особенности сюжетного развертывания характера Пухова и чем они обусловлены?
Повесть начинается с демонстративно заявленной, наглядной темы движения, разрыва героя с покоем, с домашним уютом, с темы натиска на его душу встречной жизни, с ударов ветра, бури. Фома Пухов, еще неизвестный читателю, не просто идет в депо, на паровоз, чтобы чистить от снега пути для красных эшелонов, — он входит в пространство, в мирозданье, где «вьюга жутко развертывалась над самой головой Пухова», где «его встретил удар снега в лицо и шум бури». И это его радует: революция вошла в природу, живет в ней.
Эта особая система соответствий, перекличек природы и общественных событий, духовной атмосферы постоянно будет присутствовать в прозе Платонова.
«Метель выла упорно и ровно, запасшись огромным напряжением где-то в степях юго-востока».
«Холодна ночь наливалась бурей, и одинокие люди чувствовали тоску и ожесточение».
«Всю ночь шел поезд, — гремя, мучаясь и напуская кошмары в костяные головы забывшихся людей... Ветер шевелил железо на крыше вагона, и Пухов думал о тоскливой жизни этого ветра и жалел его».
Обратите внимание на то, что среди всех чувств Фомы Пухова преобладает одно: только бы не останавливалась буря, не исчезла величавость соприкосновения с людьми сердцем к сердцу, не наступил застой, «парад и порядок», царство прозаседавшихся.
Сам Платонов к 1927-1928 годам ощущал себя, былого романтика революции, страшно обиженным, оскорбленным эпохой бюрократизации. Он, как Фома Пухов, спрашивал себя: неужели правы те бюрократы из его сатирической повести «Город Градов», которые «философски» отрицают саму идею движения, обновления, идею пути, говоря: «...то, что течет, потечет-потечет и — остановится»? В «Сокровенном человеке» многие герои — и Шариков, и Зворычный — уже «остановились», уселись в бюрократические кресла, уверовали с выгодой для себя в «Собор Революции», т.е. в догмы новой библии.
Характер Пухова, скитальца, праведника, носителя идеи свободы, «нечаянности», сложно развертывается именно в его перемещениях, встречах с людьми. Он не боится опасностей, неудобств, он всегда колюч, неуступчив, насмешлив, неосторожен. Едва кончилась опасная поездка со снегоочистителем, как Пухов сразу предлагает своему новому другу Петру Зворычному: «Тронемся, Петр! .. Едем, Петруш! .. Революция-то пройдет, а нам ничего не останется!» Ему нужны горячие точки революции, без опеки бюрократов. В дальнейшем беспокойный Пухов попадает в Новороссийск, участвует (как механик на десантном судне «Шаня») в освобождении Крыма от Врангеля, перемещается в Баку (на пустой нефтяной цистерне), где встречается с прелюбопытным персонажем — матросом Шариковым.
Этот герой уже не хочет возвращаться к своей предреволюционной рабочей профессии. И на предложение Пухова «бери молоток и латай корабли лично» он, «ставший писцом...», будучи фактически неграмотным, гордо заявляет: «Чудак ты, я ж всеобщий руководитель Каспийского моря!» Кресло для него — трон.
По существу, в литературе 20-х годов возникли два Шарикова. Платонову не надо было искать услуг профессора Преображенского и его ассистента Борменталя (герои «Собачьего сердца») для создания феномена Шарикова — самодовольного, еще простоватого демагога, носителя примитивного пролетарского чванства. Не нужен был «материал» в виде беззлобного бездомного пса Шарика. Шариков Платонова не чрезвычайное, не умозрительное и исключительное (как у Булгакова) явление: он и проще, привычнее, будничнее и тем, вероятно, страшнее. Его растит не лаборатория, а время. Он готовит десант в Крым и пробует как-то учить бойцов. Вначале он просто «радостно метался по судну и каждому что-нибудь говорил». Любопытно, что он уже не говорил, а непрерывно агитировал, не замечая скудости своих «лекций».
Встреча с Шариковым не остановила Пухова на месте, хотя Шариков предложил ему начальствовать: «стать командиром нефтяной флотилии».
Искать в маршрутах скитальчества, странничества Пухова какого- то соответствия конкретно-историческим ситуациям, конечно, не следует. Все пространство, в котором движется Пухов, во многом условное, как и время 1919—1920 годов.
Что радовало Пухова в революции и что безмерно огорчало, усаливало поток иронических суждений?
При всех своих сомнениях Фома Пухов, хотя это отнюдь не героический характер и не холодный мудрец, не условный пересмешник, сохранил одну юношескую черту - романтизм. Платонов вложил в жизнеощущения Пухова многое от своего восприятия революции как грандиознейшего события ХХ века, изменившего всю историю, окончившего былую, обидную для человека историю (вернее, предысторию). «Время кругом стояло как светопреставление», «глубокие времена дышали над этими горами» — подобных оценок времени, всех событий, изменивших историю, судьбу былого «маленького» человека, очень много в повести. Из ранней лирики Платонова, из книги «Голубая глубина», перешел в повесть важнейший мотив вечной тайны, сокровенности человеческой души:
Сам себе еще я неизвестный,
Мне никто еще пути не осветил.
Финал «Сокровенного человека» в целом еще оптимистичен: Пухов «снова увидел роскошь жизни и неистовство смелой природы», «нечаянное в душе возвратилось к нему». Однако эти эпизоды примирения, своего рода гармонии между героем-искателем и героем- философом (первое название повести «Страна философов») весьма хрупки, недолговечны. Это, скорее, согласие без примирения.