Относительно небольшая повесть Андрея Платонова «Котлован», созданная в прямом смысле на рубеже 20-30-х годов (с декабря 1929 по апрель 1930 год), по праву считается самой мыслеёмкой, загадочной. Даже перевести название ее, учитывая многозначность его смысла, на другой язык весьма трудно. На английском с послесловием И. Бродского она вышла под названием «The Foundation Pit», т.е. «Яма под фундамент». Поляки решили перевести ее как «Выкоп», т.е. огромная выемка, выкопанная воронка, где землекопы стремятся и заложить фундамент, и до чего-то важного, глубинного «докопаться».
Движение вглубь, расширение котлована, своеобразное втягивание пространства, людских судеб, даже прошлого в эту воронку котлована — вот сюжет повести. Бригада землекопов (Чиклин, Сафронов, Козлов и др.) вместе с автором проекта «Котлована» инженером Прушевским не просто роют, они «перелопачивают», проверяют все свои былые верования, основы жизни, переоценивают смысл бытия и создают идеальное будущее по заданному свыше — и во многом выношенному ими же! — проекту сотворения нового мира, нового «братского» его устройства. «Котлован» — это поиск глубины в себе. Герои хотят «навеки спастись в пропасти котлована» (выделено мной. — В. Ч.). Так двойственно, пафосно-иронически, с акцентом самоотрицания пишет Платонов о всем смысле труда в «Котловане». И рядом с ним, во внезапно возникшем колхозе, идет такое же свирепое «рытье».
Котлован и деревня явно соединены через пространство изобличающей мысли Платонова, погруженного в собственную биографию, в очарования и разочарования своего понимания революции.
На первый взгляд ничто не предвещает перемещения героев и всего действия из котлована в колхоз им. Генеральной линии.
Все первые главы (впрочем, глав как повествовательных единиц в повести нет, есть орбиты движения героев) посвящены котловану как стройплощадке и одновременно дискуссионной сцене.
Явно бросается в глаза одна подробность: в повести, лишенной разделов, герои непрерывно бродят, перемещаются с места на место и беседуют, спорят. К ним приезжает на тележке безногий инвалид Жачев, апостол равенства, то и дело реквизирующий продукты у бюрократа Пашкина. Сюда же, в «Котлован», как в кипящий котел споров, дискуссий, введен, перемещен и традиционный платоновский тип «спасителя», праведника, очередного Пухова с обостренной потребностью в истине - Вощев. Он по ходу дела безуспешно пытается спасти девочку Настю, становится воплощением тревог и надежд самого Платонова.
Да и как же не перемещаться туда-сюда землекопам, Вощеву, даже Пашкину, как не тревожиться в колхозе даже Активисту, который всех держит в страхе (явный намек на антихриста, он не имеет ни имени, ни лица), когда запаздывает директива сверху, когда можно впасть и в «хвостизм», и в «переусердие» (а за это в 30-е годы сразу следовало наказание)?! В сознании Платонова, имевшего свой гуманистический проект преображения страны, жило ощущение грандиозной опасности перегибов, бюрократического, грубого «перелопачивания» России: «... все живущее находилось где-то посредине времени и своего движения: начало его всеми забыто и конец неизвестен, осталось одно направление» (выделено мной. — В. Ч.).
Все герои явно встревожены, наделены какой-то невероятной пытливостью. Что мы строим, но счастливому ли проекту? Или усердие труда заведет нас в тупик? Не затронем ли мы каких-то основ, корневой системы России? И испортим... наши же мечты? «Котлован» не зря называют реквиемом по утопии, прощанием с мечтой.
Платоновский конфликт между пытливыми созерцателями и слепыми «делателями будущего» предельно остр. Писатель часто срывается на крик и стон.
Обратите внимание на одну подробность повести. Выброшенный из своего дома при раскулачивании («ликвидированный как класс») крестьянин кричит:
«— Ликвидировали?!.. Глядите, нынче меня нету, а завтра вас не будет. Так и выйдет, что в социализм придет один ваш главный человек!»
Это выглядит прямым обращением к И.В. Сталину.
Сейчас, когда уже известна изнаночная сторона литературного процесса (в том числе и донесения лиц, записывавших разговоры писателей в бытовой обстановке), многое в сюжете, пафосе «Котлована» становится еще более понятным.
Строители докопались до странной глубины, обнажили какие-то корни традиций, исконной народной психологии. Они дорылись до некоей пещеры, в которой деревенские жители хранили заготовленные заранее, уже «облежанные» гробы. Их отдали крестьянам, связали затем веревкой, как лодки, и посланец деревни «Елисей уперся и поволок, как бурлак, эти тесовые предметы по сухому морю житейскому».
По следу гробов пошел в ту же деревню, как раз к раскулачиванию, Вощев и все остальные землекопы.
Стихия символов Платонова — грандиозная фреска, напоминающая, как и отплытие плота, прощание раскулаченных с оставшимися, фрески Страшного суда, национальной трагедии, — говорит о том, до каких же вечных основ «дорылись» в процессе ломки, перелопачивания герои повести.
В финале повести, сраженный бюрократизмом, упрощением, искажением высокой мечты, «серьезно опечалился» Жачев:
«— Эх, горе мне с революцией... Где же ты, самая пущая стерва? Иди, дорогая, получить от увечного воина!»
Сам Вощев, осознав, что классового тепла, солидарности для хрупкой девочки Насти было мало, что ей нужно было простое человеческое, а лучше материнское тепло, в итоге уже не знает, «где же теперь будет коммунизм на свете».
Образ Насти — это попытка найти идеального, лучшего человека... позади себя, в детстве, своем и чужом. Ведь разрыв с детством, детей с родителями и взрослых с будущим временем, «созревающим» в детях, — это раскол единого человека, его опустошение. Детство — страна надежды, преодоление одиночества, бессмыслицы жизни. Вслед за Достоевским Платонов ставит перед собой и читателем вопрос: а стоит ли будущая мировая гармония страданий хотя бы одного ребенка?
Подумайте над вопросом: как сгруппированы персонажи повести в их отношении к маленькой героине? Почему так трагически завершалось «врастание» Насти в новую эпоху?
Как видим, котлован как замкнутое пространство, амфитеатр, сценическая площадка, спускающаяся куда-то вглубь, разрезающая множество пластов исторической, нравственной жизни России, — это очень условное, многосоставное объемное целое. В нем все перевернулось и еще никак не укладывается. Или укладывается весьма уродливо, не так, как хотел бы Платонов, главный антагонист всех активистов, пашкиных, пламенный носитель драматичнейшего противоречия между тем, что свершается, и тем, о чем он мечтал.
Котлован, а точнее грубая перестройка исторических основ бытия, уже отделил Чиклина, трепетно, почти по-матерински оберегающего Настю, от демагога Сафронова. Весьма сложны взаимосвязи Чиклина и инженера Прушевского: оба любили в прошлом мать этой девочки... Совершенно не способен без каких-то утрат войти в новый мир интеллигент Прушевский, и потому он живет с мыслью о самоубийстве. Завершены, но внутренне мертвы лишь образы откровенных бюрократов Пашкина и Активиста.
Многое в характерах персонажей, собранных в «Котловане», в потоке их мнений, напряженных исканий эпохи, раскрывают уже их имена. Например, сама фамилия Вощева, скитальца, гонимого жаждой понимания смысла жизни всего народа, эпохи, ассоциируется с такими понятиями или образами, как «вотще» (напрасно), «попал как кур в ощип», но одновременно, как заметил исследователь творчества Платонова А. Харитонов, «имя его отзывается в таких постоянных мотивах, как вещь — существование — всеобщность — общий — возвращение — всеобъемлющий — вещественный».
Фамилия «Прушевский» польского происхождения, этимологически связана со словами пороша, прах, порох, пылинка. Прушевский, как и Вощев, хочет понять смысл гигантского перелома в жизни, созидания,
но, в отличие от Вощева, уже испуган ею, готовится к смерти, ощущает, что весь принадлежит прошлому, праху.
Весьма сложен и библейский образ плота, и условный образ медведя-молотобойца (кузнец — это воплощение пролетариата), способного и удушить иного «зажиточного», вынюхать контру, но и тоскующего сильнее всех после жестокостей. В зверином сердце гораздо больше человечности, чем в том же Активисте.
Еще более сложен для понимания образ девочки Насти, этой неестественно умной, часто подделывающейся под общий стиль мировосприятия посланницы из Прошлого («главный» — Ленин, а второй — «Буденный», меридианы — «это прутья, загородки, чтобы буржуи к нам не перелезли», и т.п.). В последующем, в повести «Ювенильное море» (1931), Платонов выведет столь же условную «старушку Федератовну» (т.е. Федерация), а в пьесе «14 красных избушек» (1933) создаст условную деревню из 14 избушек, т.е. республик, входивших тогда в СССР.
Платонов ощущал, что время его еще услышит, надеялся на чудо понимания своих тревог. Иначе трудно объяснить предельность, заострение — далеко превосходящее возможности разрешенной сатиры — его гротескных красок.
Провидческий смысл платоновских тревог, запросов совести, если учесть нашествие всякого рода «активистов» в последующие эпохи, их способность, как говорит Вощев, «весь класс испить», т.е. обесплодить, иссушить, постоянно возрастает. Платонов — вечный современник испытаний России.
Он вечно будет напоминать всем «потрясателям основ» России, кротам, грызущим ее корневую систему: не навредите ей, не путайте обновление с грубым разрушительством, «перелопачивая» ее бытие, не идите «по следу гробов». Если это случится, то очередной котлован станет могилой мечтаний, надежд исковерканной страны.
В наши дни стало очевидно, что Андрей Платонов, пришедший в литературу сразу после Октября 1917 года, переживший революцию, коллективизацию, первые пятилетки, всю жизнь строил какой-то свой фантастический мир, свой социализм, в котором не исчезала бы душа, песня. В его мире должна была умножаться мера дружества, излишней стала бы орда бюрократов, «замещающих» народ у власти, опекающих его. «Ведер и паровозов можно наделать сколько угодно, а песню и волнение сделать нельзя. Песня дороже вещей, она человека к человеку приближает» (выделено Платоновым. — В. Ч.), — размышлял он.
Платонов, как и все великие русские художники XIX века, явно имел свой проект предвидимого, желаемого будущего. И пусть не смущает
сейчас никого, что он называл свой «золотой век» чаще всего на общепринятом тогда языке - коммунизмом. «Мы говорим словами теми, что нам подсказывает время» ... Говоря на языке В. Маяковского, он все время пытался любить и любил, особенно в годы войны, то Отечество, «которое есть», но по-настоящему влюблен был в то Отечество, «которое будет»... по его проекту!
Мешает ли пониманию Платонова совершенно необычный, как будто нарочито косноязычный язык его прозы? Язык, соединяющий пафос и иронию, жаргон-канцелярит и глубоко нежное отношение к человеку? Он действительно писал сложно, но никогда не вяло, доносил через язык напряженное пространство мысли: «Туманы, словно сны, погибали под острым зрением солнца»; «Бездетная тишина хат»; «Побледнев до свечения лица»; «Любовь шла дальше по дороге воспоминаний»; «Власть дала нам право жить в братском равенстве» и т.п. Эти соединения пейзажного и социологического, внешнего и внутреннего порой называют «словесными кентаврами»... Платоновские герои как будто еще учатся говорить, но они же обладают удивительно глубоким знанием о мире, необычным, «сокровенным». Язык — это зеркало их чувств, их прозрений. Он все время догоняет мысль, хочет выразить, превзойдя себя, невыразимое.
Платонов, по существу, создавал свои «антимиры», антиутопии, во многом исправляющие, а нередко на свой лад строящие реальные миры пятилеток, оспаривающие дух командно-административной системы.
Он разрушал официозную фасадную «гармонию мира», показывал в гротескном преувеличении массу уродств, пустот, которые «развернутся» и погребут, чего и он боялся, всех в будущем. Он предвидел смуту конца века, «общество потерянных целей» (Л.Я. Гинзбург) в обезбоженной и растерявшейся России, мученическое существование древней русской культуры, утратившей в одночасье даже сферу обитания, воспоминания о своем величии, предвидел нашествие «оборотней-активистов».
Все крупнейшие произведения Платонова конца 20-30-х годов — роман «Чевенгур» (1929), повести «Котлован» (1930), «Ювенильное море» (1931), роман «Счастливая Москва» (1936) и пьеса «Шарманка» (1929) — это его проекты будущего.
Потрясает вера Платонова в силу своего слова, одухотворяющего мир: «Я устал за войну. Меня уже кроют и будут крыть все, что бы я ни написал. Сейчас я пишу большую повесть «Иван трудолюбивый» как поэму описываю труд человека и что может от этого произойти, когда труд поется, как песня, как любовь. Хочу написать эту повесть, а потом умереть».
* * *
Время забвения наиболее зрелых, понятных реалистических произведений Платонова конца 30-х годов, к счастью для наследия замечательного художника, проходит. И мы вновь вспоминаем ту крылатую фразу, которую всегда связывали с именем Платонова: «Без меня народ неполный».
Откуда она взялась, как возникла?
Эту фразу произносит, совсем не в порыве самоуверенности, старый машинист из рассказа «Старый механик». Он приехал домой, привел состав, но его заботит «заболевший» паровоз. Возможен ли ремонт без него? И в диалоге с женой он, не задумываясь о глубинном гуманистическом смысле своих слов, говорит о необходимости идти в депо, к народу:
«— Куда тебя домовой несет? — спросила Анна Гавриловна. — Метель утихла, палец в машине притерпится, — чего тебе там за всех стараться? Там без тебя есть народ!
— Народ там есть, Анна Гавриловна, а меня там нет, — с терпением сказа! Петр Савельич. — А без меня народ неполный!» (выделено мной. — В. Ч.).
Это стремление поставить человека в центр изображаемой действительности, подчеркнуть его ценность в любую эпоху делает Платонова продолжателем лучших традиций отечественной литературы.
Платонов создал поистине «прекрасный и яростный мир», в котором трудно, порой мучительно живет народ. Книги замечательного мастера, полные глубокого, напряженного сочувствия к деяниям
и мечтам народа, умножают силы каждого из нас в борьбе за «будущее для людей» против перспективы «будущего без людей», которое сулит всякая безответственность, робость, пассивность, философия «хаты с краю», тем более угоднические уступки силам зла.
* ВОПРОСЫ И ЗАДАНИЯ
1. Какое значение имел в творчестве Андрея Платонова золотой запас впечатлений детства и юности? Что дал ему опыт няньки, «второй матери» для младших братьев и сестер? Как сын Петруша исправляет, исцеляет эгоистичного отца в рассказе «Возвращение»?
2. Почему любимого героя Платонова можно назвать «сокровенным человеком», ведь он так открыт, доверчив, провоцирует даже угрозы в свой адрес? Какие исходные смыслы сосредоточены в слове «сокровенный»: «сокрывать», «утаивать», «таить», «схоронить» или «сокровище», «сокровенный» (т.е. родной, родственник, сродник)? Каково ваше отношение к беспокойному Фоме Пухову, к его скитальчеству?
3. Кто опаснее, бесконтрольнее, обманчивей — матрос Шариков у А. Платонова, становящийся чиновником, сбежавшим навсегда от станка в кабинеты, или искусственный лабораторный Шариков (он же Клим Чугункин) в «Собачьем сердце» М. Булгакова? Свой ответ аргументируйте.
4. В чем двойственность платоновских мечтателей, романтиков вроде Вощева в «Котловане»? Почему они так одиноки, печальны со своими мечтами, проектами счастья? В чем отличие платоновских антиутопий «Чевенгур» и «Котлован» от антиутопии Е. Замятина «Мы»?
5. В чем трагизм эпизодов «Котлована»? Что символизирует смерть Насти и как воспринимают ее «котлованщики»? Раскройте многозначность смысла названия повести.
6. Что определяет пафос рассказов «Старый механик» и «Фро»? Как они продолжают традиционную для русской литературы тему «маленького человека»?
ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ
Неореализм.
Антиутопия.
Фантасмагория.
Авторское «косноязычие».
ТЕМЫ СОЧИНЕНИЙ
1. Черты «сокровенного человека» в любимых героях А. Платонова.
2. Образы детей в художественном мире А. Платонова.
3. Тема поисков «счастья для всех» в художественном мире А. Платонова.
4. Что скрыто за «детским» языком Андрея Платонова.
ДОКЛАДЫ И РЕФЕРАТЫ
1. Жанр антиутопии в творчестве Платонова («Котлован», «Чевенгур»).
2. Мир техники и мир души в платоновской прозе.
3. Роль ключевых слов-понятий в философской прозе А. Платонова.
РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА
1. Золотоносов М. Усомнившийся Платонов // Нева. 1990. № 4.
2. Корниенко Н.В. «Сокровенный человек» Андрея Платонова // Москва. 1990. № 8.
3. Корниенко Н.В. «Сказано русским языком». Андрей Платонов и Михаил Шолохов. М., 2003.
4. «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества. М., 1994. Вып. 1; М., 1995. Вып. 2; М., 1999. Вып. 3; М., 2000. Вып. 4; М., 2003. Вып. 5; М., 2006. Вып. 6.
5. Чашаев В. Андрей Платонов: К сокровенному человеку. М., 1989.
6. Шубин Л. Поиски смысла отдельного и общего существования. М., 1987.