Раннее творчество Набокова, когда в нем еще свежа была рана от разлуки с Россией, с русским словом, наиболее открыто, понятно, близко русской повествовательной традиции. В нем нет «ребусов», головоломок, требующих разгадки, игры приемами.
О чем говорят стихи Набокова?
Конечно, в них много воспоминаний о парковой, усадебной, но какой-то нерусской, скорее английской России. Удаленность от России, взгляд на нее с дачной веранды ощутим в этой лирике:
Вот дачный сад, где счастливы мы были:
Стеклянный шар, жасмин...
(1918)
Бархатно-черная, с теплым отливом сливы созревшей, вот распахнулась она.
(«Бабочка», 1917—1922)
На пляже в полдень лиловатый,
В морском каникульном раю
Снимал купальщик полосатый
Свою счастливую семью.
(«Снимок», 1927)
Находясь в эмиграции, Набоков-поэт не забыл ни Луги, ни реки Оредежь в Рождествене, но то, что у него не было ни малой, ни большой родины, сказывалось во всем: реального теплого неба Родины в его лирике мало. Да и условный, символический образ России весьма зыбок, театрален, подражателен. Марина Цветаева страдала от «неконкретности» своего образа России. Набоков этого страдания не знает:
Была ты и будешь. Таинственно создан я
из блеска и дыма твоих облаков.
Когда надо мною ночь плещется звездная,
я слышу твой реющий зов.
Ты — в сердце, Россия.
Ты — цепь и подножие,
ты — в ропоте крови,
в смятенье мечты.
И мне ли плутать в этот век бездорожия?
Мне светишь по-прежнему ты.
(«Россия», 1919)
Конечно, здесь много риторики и нет еще полного понимания масштабов утраты. Какая Россия светит по-прежнему поэту? Новой, «красной Совдепии», он не любил. Но и тоска по старой крайне отвлеченна. Это не тоска Бунина, Шмелева. Нет колдовской легкости блоковских, есенинских пейзажей или волшебной тяжести ахматовских державных строк о России.
Диалог Набокова с Россией мог быть крайне мучителен:
Отвяжись, я тебя умоляю!
Вечер страшен, гул жизни затих.
Я беспомощен. Я умираю
от слепых наплываний твоих...
Дорогими слепыми глазами
не смотри на меня, пожалей,
не ищи в этой угольной яме,
не нащупывай жизни моей!
Ибо годы прошли и столетья,
и за горе, за муку, за стыд, —
поздно, поздно! — никто не ответит,
и душа никому не простит.
(«К России», 1939)
Зинаида Шаховская, писательница-эмигрантка, в статье «Набоков, или Рана изгнания» (1959) скажет, к неудовольствию Набокова, о главной бедности художественного мира писателя: «В ледяной пустыне копошатся существа, не совсем очеловеченные. К персонажам, им созданным, Набоков относится безучастно, поэтому им не хватает души. Как бы из-за ностальгии по человеку Набоков очеловечивает предметы... » Но очеловечивает демонстративно, вызывающе, чем еще больше усиливает ощущение холода.
Может быть, вообще в лирике Набоков лишь «закалял мускулы музы», говоря на его же языке? Сооружал мастерскую слов?
Кстати сказать, ума и проницательности хватило Набокову для того, чтобы в романе «Дар» посмеяться над всеми банальностями своей же поэзии и ее технологией. Герой романа, тоже поэт и прозаик, Годунов-Чердынцев, раздумывает:
«Рифмы по мере моей охоты за ними сложились у меня в практическую систему несколько картотечного порядка. Они были распределены по семейкам... «Летучий» сразу собирал тучи над кручами жгучей пустыни и неминучей судьбы. «Небосклон» направлял музу к балкону и указывал ей на клен. «Цветы» подзывали мечты, на ты, среди темноты ... «Глаза» синели в обществе бирюзы, грозы и стрекоз — и лучше было их не трогать. «Деревья» скучно стояли в паре с «кочевья» ... «Ветер» был одинок — только вдали бегал непривлекательный сеттер...»