Кого собрал Набоков в этом романе в бедном берлинском пансионе госпожи Дорн, прямо у железной дороги? Что за «потерянные русские тени» сходятся за обеденным столом, в номерах пансиона- ковчега?
При ближайшем рассмотрении этого группового портрета скитальцев, потерявших Родину, легко установить: это действительно тени, воплощения колоритных человеческих типов былой России. Старый поэт Подтягин, строки которого (из старого журнала) цитирует главная, но так и не явившаяся в пансион героиня романа — «Над опушкою полная светит луна», — это конечно же собирательный образ старого поэта-воздыхателя с добавлениями мотивов лирики Фофанова, Апухтина. Клара, тихая барышня, влюбленная в главного героя Ганина, словно выброшена из русской чеховской провинции, где за ней непременно ухаживал бы земский врач или солидный архитектор, учитель гимназии. Даже деятельный, полный сил, энергии молодости и известного авантюризма Ганин — это какая-то загадочная смесь чеховского гордеца-дуэлянта Соленого из «Трех сестер» и идеализированного М. Цветаевой в «Лебедином стане» обломка «белой гвардии», «первопоходника», сподвижника Корнилова в 1918 году.
Правда, в отличие от тех белых офицеров, которые покидали в 1920 году Крым, Ганин не знает мучительных видений, которые жили в поэтах первого поколения эмиграции.
Главный источник драматизма в судьбе персонажей «Машеньки» состоит в ожидании каких-то неведомых перемен в судьбе, вмешательства высших сил в нестерпимое, разрушительное для душ состояние бездомности, непрочности, временности существования. Их характеризует ожидание помощи и неверие в эту помощь судьбы. Они разобщены даже в тесной гостиной, совсем не терпят друг друга, как Ганин не терпит Алферова. Но стоит им подумать о том, что вокруг них нет даже русской речи, и это зыбкое содружество начинает казаться дорогим, спасительным. Весь ужас беженства запечатлен Набоковым очень точно. Нет России — нет дома, нет ощущения самого себя.
Ганин случайно увидел фотографию Машеньки, своей идеальной возлюбленной, еще до Первой мировой войны, до дней смуты, увидел ее в руках Алферова («А вот это Машенька, жена моя»), и мир в очередной раз словно покачнулся в его сознании. Его переживания во время ночного хождения по Берлину, по улицам, «ставшим широкими, как черные блестящие моря», воссозданы Набоковым с глубоким чувством сострадания, боли. Затем все это исчезнет.
«Бывают такие мгновения, когда все становится чудовищным, бездонно-глубоким, когда кажется так страшно жить и еще страшнее умереть. И вдруг, пока мчишься так по ночному городу, сквозь слезы глядя на огни и ловя в них дивное ослепительное воспоминанье счастья, — женское лицо, всплывшее опять после многих лет житейского забвения, — вдруг, пока мчишься и безумствуешь так, вежливо остановит тебя прохожий и спросит, как пройти на такую-то улицу — голосом обыкновенным, но которого уже никогда больше не услышишь» (выделено мной. — В. Ч.).
Этот обыкновенный, будничный, отрезвляющий вопрос прохожего, голос улицы среди внутренней бури, пожара в душе Ганина, — приговор герою, всей его исключительности, демонизму, гордости, снобизму. Ты обыкновенный беженец, до тебя нет никому дела. И несчастье твое — обычное, никому не интересное. И страна твоя — вовсе не в центре внимания рядового берлинца. Отвыкай от своей гордости!
Отвыкай, врастай в берлинский быт, начинай гоняться за деньгами, не смущайся стать человеком толпы, узнавать себя среди статистов в фильме, в съемках которого ты участвовал, и тогда, может быть, выживешь. Пока Ганин, сидя в кинозале, еще горд: «...с пронзительным содроганьем стыда узнал себя самого среди этих людей, хлопавших по заказу»
Но отвыкание от России, неопределенное ожидание перемен действует разрушительно на психику всех героев «Машеньки». Быстро разрушается — и не только от старости — старый поэт Подтягин: один сердечный приступ следует за другим, его отъезд во Францию то и дело задерживается. В финале он вообще теряет паспорт (т.е. надежду). Обостренной, мучительной становится надежда Клары на ответное чувство Ганина, на его поддержку, на обретение опоры в нем. «Он весь чудесный», — думает она о нем, прощая Ганину и неосуществленное им преступление.
Горечь всего непрочного бытия подчеркнута в романе очень изобретательно. Набоков искусно проводит аналогию между всеми этими героями и мебелью, вещами в пансионе. Когда-то пансион был квартирой умершего мужа госпожи Дорн и вещи жили в определенном порядке, жили совместно. Сейчас же комнаты превратились в гостиничные номера, и, чтобы как-то меблировать их, заполнить пустоту, госпожа Дорн разлучила вещи, расставила их по номерам без особого смысла:
«Столы, стулья, скрипучие шкафы и ухабистые кушетки разбрелись по комнатам, которые она собиралась сдавать, и, разлучившись таким образом друг с другом, сразу поблекли, приняли унылый и нелепый вид, как кости разобранного скелета. Письменный стол покойника, дубовая громада... оказался в первом номере, где жил Алферов, а вертящийся табурет, некогда приобретенный со столом этим вместе, сиротливо отошел к танцорам, жившим в комнате шестой. Чета зеленых кресел тоже разделилась: одно скучило у Ганина, в другом сиживала сама хозяйка...» (выделено мной. — В. Ч.).
Очень интересен этот отточенный метафорический аллегоризм Набокова. Разрозненные вещи — это зеркала, отражающие разрозненность людей.
Дольше всех сопротивляется непрочности, ненадежности жизни, конечно, главный герой Ганин. Он молод, самокритичен, полон неистраченной энергии: его ожидания и его воспоминания не тоскливы... Мысленная, условная встреча с Машенькой обострила все его чувства. Он торопливо помогает Подтягину. Он умело отодвигает в сторону Алферова в день приезда Машеньки, напоив его и переставив стрелки на часах. Но и на часах его жизни стрелки уже сдвинуты в сторону отчаяния, нерешительности. Если не вернешь былой России, если нет Родины, то ничего не изменит и встреча с Машенькой, частью былой России, понятной, близкой только там, на золотой странице молодости.
Задумайтесь над смыслом названия романа. Почему Набоков предпочел его первоначальному заглавию — «Счастье»?
В финале и Ганин словно надламывается. Он исчезает — и от Машеньки (за полчаса до прихода поезда), и от Клары, и от Подтягина. Исчезает, чтобы скрыть свое духовное банкротство, утрату воли, деградацию.
В романе «Защита Лужина» (1929) событиям революции, жизни в России в 1910-1912 годах отведено очень мало места. Набоков вообще считал все перевороты, революции чем-то слишком простым, однозначным, а фотографии политических деятелей, кумиров толпы, не любил даже разглядывать. Какие-то этикетки, а не лица! Зато присутствие шахматного дара, даже гениальности в своем герое Лужине, как нечто исключительное, возвышенное, он воссоздает предельно подробно. В мире шахмат, в комбинациях игры, атак и «защиты» Лужин спасает свое «я». Но именно здесь его настигает безумие. Его спасает и губит этот условный, фантастический мир. Лужин имел и прототипа — гениального русского шахматиста, наделенного маниакальной жаждой игры, Алехина, первого русского чемпиона мира.
Даже в символическом сне Лужин видит себя голым на огромной шахматной доске. Все свои страхи перед жизнью герой переживает в форме обороны от натиска на него шахматных фигур, в состоянии вовлеченности «в игру, не им затеянную, но с ужасной силой направленную против него». И спастись от агрессии роковых фигур — увы, это была последняя галлюцинация героя! — можно было только в одном случае: «Нужно выпасть из игры». В финале он, как лунатик, и выпадает из окна, на тротуар, в бездну, которая тоже поделена «на бледные и темные квадраты».
В варианте игры Лужина с Турати, в выборе защиты (а не атаки) сказалась обида самого Набокова на историю, на беды изгнания, его поиск защиты от зла.
Ганин в «Машеньке» пуст, он обречен на скитания в силу того, что вывез из России лишь бессильные воспоминания. Лужин по-другому беззащитен перед средой, перед временем: он вывез с собой свой дар, бремя шахматных страстей, бремя своей исключительности. Весь мир для него — одна затянувшаяся шахматная партия, доска с фигурами и 64-мя квадратами.
Вначале, еще на Родине, окружающие не видят, в какую бездну они ласково погружают одаренного мальчика:
«Теперь смотри, как они все двигаются. Конек, конечно, скачет. .. А едят они так, — говорила тетя. — Как будто, понимаешь, вытесняют. А пешки так: бочком. Когда можно взять короля, это называется шах; когда ему некуда сунуться, это — мат».
Какая мягкая, снисходительная ирония, теплая, блуждающая улыбка — увы, редкая на лице Набокова! — окрашивает такие страницы! Он знает конец Лужина, когда ему, как королю, тоже будет «некуда сунуться».
Роковой подарок — коробка, ящик с фигурами — стал смыслом всей жизни, «таинственной игрушкой». И на какое-то время - опорой, защитой от всех напастей современности.