В одном из своих последних, «итоговых» стихотворений Твардовский формулирует некое кредо художника:
С тропы своей ни в чем не соступая,
Не отступая — быть самим собой.
Так со своей управиться судьбой,
Чтоб в ней себя нашла судьба любая
И чью-то душу отпустила боль.
Что же определяло «самость» творческой судьбы Александра Твардовского? Что питазо его слово, будоражило душу, побуждало к перу? Прежде всего — доставшееся от предков «нутряное» чувство родной земли:
Рожь отволновалась.
Дым прошел,
Налило зерно до половины.
Колос мягок, но уже тяжел.
И уже в нем запах есть овинный.
В этих скупых строчках — мироощущение крестьянина, переданное через почти осязаемые детали, знакомые запахи, приметы. «В Твардовском до конца дней его оставалось что-то от крестьянского сына, сельского жителя, причем жителя не южных станиц и сел — крупных, многолюдных, а среднерусских небольших, тихих деревенек и одиноких хуторов», — вспоминал о поэте А.И. Кондратович. Эта приверженность художника к малой родине звучит то как юношеская клятва («Мы не забудем никогда, / Что мы отсюда родом»), то как взволнованное послание с Большой земли («За тысячу верст/ От родимого дома / Вдруг ветер завоет/ Знакомо-знакомо...»).
Чувство Родины в ранней лирике Твардовского лишено лермонтовского «остранения», обособленности от массового патриотического сознания. В стихотворении (1936) соотношение малого и великого в понятии Родины передано через финально-завещательный мотив в духе фольклорной традиции:
Везде я и гость и хозяин,
Любые откроются двери,
И где я умру, я не знаю,
Но места искать не намерен.
Под кустиком первым, под камнем
Копайте, друзья, мне могилу.
Где лягу, там будет легка мне
Земля моей родины милой.
Авторское чувство единения со стремительно обновляющейся страной и ее людьми здесь выражено подчеркнуто декларативно, с использованием императивных конструкций, характерных для «лозунговой» поэзии тех лет. Но даже в этих стихах проступает что-то личностное, сокровенное, не подпадающее под идеологические установки. Все клятвы и заявления молодого поэта пройдут испытание временем и судьбой, а юношескую фразеологию сменят глубокие, лично выстраданные размышления о судьбах России. И не случайно в годы военных испытаний, когда смертельная опасность угрожала существованию Советского государства, поэт неоднократно будет возвращаться к теме малой родины, тревожась за судьбу родного уголка земли: «Ветром, что ли, подунуло / С тех печальных полей, / Что там с ней, как подумаю, / Стороною моей!» (ветер, подувший с родимой стороны, — один из наиболее часто встречающихся у Твардовского образов). Этим же чувством наделен и авторский «земляк» Василий Теркин, произносящий, как заклинание, слова песни:
Мне не надо, братцы, ордена.
Мне слава не нужна,
А нужна, больна мне родина,
Родная сторона!
(«О герое»)
Что это, не способность «говорить народом» (формула М. Цветаевой), сливая свой голос с многоголосием «торжеств и бед народных»?!
Глубинные связи судьбы поэта с биографией страны находят свое выражение не только на эмоциональном, но и на событийном уровне. Весь содержательно-событийный ряд лирики Твардовского — это своеобразный «фонд народной памяти», в котором нет деления на главное и второстепенное, великое и незначительное, а есть единое движение истории народа. Это прежде всего относится к уже упомянутой теме «жестокой памяти» военного лихолетья. В одном их вершинных творений поэта — стихотворении «Я убит подо Ржевом» (1946) — павшие передают это нелегкое бремя живым: «Все на вас перечислено/ Навсегда, не на срок». Удивительной художественной мощью пронизан монолог безымянного воина, обращенный к ныне живущим:
Я — где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я — где с облачком пыли
Ходит рожь на холме...
Исследователи по-разному определяют жанр этого стихотворения: лирическая историческая песня, лирический рассказ-монолог, симфоническая поэма. «Я в сущности — прозаик», — признавадся Твардовский, и это отчасти верно. «Я убит подо Ржевом» — органический сплав лирики и эпоса, личной трагедии и стихии общенародного горя. Лирическое «я» в стихотворении — не только воплощенная скорбь неутоленной жизни, но и напоминание о вечной связи между павшими и живыми (возможно, именно это произведение Твардовского отозвалось в строчках Владимира Высоцкого «Наши мертвые нас не оставят в беде, / Наши павшие — как часовые» («Он не вернулся из боя»).
Тема памяти проходит через все творчество поэта, стирая грани между прошлым, настоящим и будущим. «Все время думаю: как понять то, что произошло, происходит с нами. Мне все хочется утоптать, как сено на возу, увязать в одно, чтобы не сыпалось», — запишет Твардовский в своем дневнике. Это по-крестьянски основательное желание добраться до сердцевины всего происходящего с особой силой охватит поэта в период идеологической «смены вех» — освобождения страны от гнета сталинского режима. Сокрушение вчерашних идолов, сопровождающее новый поворот истории, вызвало живой отклик у поэта, отдавшего немало сил и энергии служению «генеральной линии» партии. Осмысление событий недавней истории требовало как взгляда изнутри, из опыта собственной жизни, так и широкого философского видения. Обратимся к одному из стихотворений 1963 года:
Дробится рваный цоколь монумента,
Взвывает сталь отбойных молотков.
Крутой раствор особого цемента
Рассчитан был на тысячи веков.
Пришло так быстро время пересчета,
И так нагляден нынешний урок:
Чрезмерная о вечности забота —
Она, по справедливости, не впрок...
«Не впрок» оказались многочисленные памятники «вождю народов», спешно разрушаемые в рамках кампании по разоблачению «культа личности». Перед нами — сатирический памфлет со злободневным содержанием и одновременно философское раздумье о человеке и Истории, о вечном и преходящем. В первой строфе сконцентрированы прозаические детали, передающие напряжение техники, разрушающей символ величия единоличной власти. Но далее «технологическая» конкретность реалий сменяется размышлением о сущности столкновения двух разнонаправленных исторических инициатив — стремления увековечить идею абсолютной власти и тенденции к ее разоблачению и забвению. Авторская позиция в стихотворении неоднозначна. С одной стороны, происходящее — это «урок вождям», чьи притязания на бессмертие зачастую оказываются «не впрок» целым народам. С другой стороны, та же чрезмерность видится поэту и в попытках стереть прошлое из памяти нации: «вычищая» прошлое из своего исторического опыта, общество обрекает себя на повторение трагических ошибок. Можно разрушить железобетонный постамент, но возможно ли изъять связанный с ним «сюжет» истории? Ответ на этот вопрос дан в заключительной строфе стихотворения:
Все, что на свете сделано руками,
Рукам под силу обратить на слом,
Но дело в том,
Что сам собою камень, —
Он не бывает ни добром, ни злом.
Вспомним известную формулу Л. Толстого: «Движение народов производит не власть... но деятельность всех людей, принимающих участие в событии». Человеческим трудом укрепляется мощь империй, возводятся и свергаются со своих постаментов идолы власти. Поэт еще раз напоминает о том, что критерии добра и зла находятся не вовне, а внутри человека и борьбу во имя добра надо начинать с ревизии собственной души.
От стихотворения к стихотворению, от поэмы к поэме Твардовский углубляет свою основную тему, обобщив ее в поэме-исповеди «По праву памяти» (1969), впервые опубликованной в 1987 году. Это не только покаянная «исповедь сына века», но и прямое обращение к последующим поколениям:
Уже тот век не безответен,
Он так ли, сяк ли распочат.
Он приоткрыт отцам и детям
И настежь будет для внучат.
Примечательно, что первая глава поэмы «Перед отлетом» была опубликована в последнем прижизненном сборнике поэта без ссылки на основной текст и под нейтральным заголовком — «На сеновале» (это цензура еще могла допустить). Ее содержание и стилистика напоминают раннюю лирику поэта: это рассказ о юности, не знающей сомнений и готовящейся к походу за всеобщим счастьем («И сколько нам завидных далей/ Сулила общая мечта»). В главах «Сын за отца не отвечает» и «О памяти» автор размышляет о том, как была разрушена, поругана романтическая мечта поколения о справедливом переустройстве мира, как «сыновья» оказались заложниками репрессивной политики «всеобщего отца», наивно верящими в необходимость революционного насилия:
А мы, кичась неверьем в Бога,
Во имя собственных святынь
Той жертвы требовали строго:
Отринь отца и мать отринь.
Горько иронизируя, поэт не щадит себя, напоминая об ответственности каждого перед судом совести.
Поэму «По праву памяти» Твардовский писал с 1966 по 1969 год, первоначально планируя включить этот текст в качестве самостоятельной главы в поэму «За далью — даль». В 1969 году поэт попытался опубликовать фрагмент новой поэмы в февральской книжке «Нового мира», но в последний момент эти стихи были изъяты из корректуры, а журнал подвергся очередной «далеко идущей» критике. Для Твардовского как редактора одного из самых либеральных литературных журналов тех лет происходящее с ним было весьма симптоматично: уроки и сам пафос ХХ съезда партии уходили в прошлое, а настоящее пугало признаками реставрации эпохи чисток и «суровых наказаний». В этой ситуации содержание поэмы обретало двоякий смысл: заявляя свое право на трагически правдивое освещение того, что было «жизнь тому назад», автор одновременно адресовал эту правду тем партийным идеологам, которые, откровенно пренебрегая уроками истории, готовы были вернуть течение жизни в прежнее русло. Показательна и дальнейшая история публикации произведения: начиная с апреля 1969 года решение Главлита каждый раз переносится на месяц, и поэма «перекочевывает» в план следующего номера. Наконец, решение принято: стихи Твардовского не печатать. С этого момента начинается «внежурнальная» история поэмы: она ходит по рукам в рукописных вариантах, разделив участь многих «опальных» произведений семидесятых. Так Твардовский вновь стал одним из «клейменых сыновей» отчизны, а его исповедальная поэма дошла до широкого круга читателей лишь спустя восемнадцать лет — в период возвращения «задержанной» литературы.
Каковы нравственные уроки поэмы? С одной стороны, автор говорит об ужасных последствиях режима: разрушении связей между поколениями, девальвации важнейших нравственных понятий. Вместе с тем историческому суду подлежат и те, кто ныне пытается «в забвенье утопить живую быль», преследуя очередные политические интересы. Как и в стихотворении о «чудотворных» разрушителях монументов, в поэме отчетливо заявлено «право памяти», без которого у человека и общества нет перспективы: «Кто прячет прошлое ревниво, / Тот вряд ли с будущим в ладу».
♦ САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ТЕКСТА
Прочитайте стихотворение А. Твардовского «О сущем» (1958). Ответьте на следующие вопросы:
1. К какому жанру лирики вы бы отнесли это стихотворение? Есть ли признаки этого жанра в названии?
2. В чем особенности архитектоники стихотворения? Почему текст не разбит на катрены? Как это связано с содержательной стороной произведения?
3. Что отрицает и в чем нуждается поэт? Почему «отрицающая» часть стихотворения столь мала по сравнению с остальным текстом?
4. Чем наполнен перечислительный ряд стихотворения? Действительно ли речь идет о сущностных явлениях бытия? Соотнесите их со своими представлениями.
5. Какие черты поэтического стиля Твардовского вы можете отметить в стихотворении? Соотнесите его содержание с материалом данного раздела.