Летом 1925 года в газете «Смоленская деревня» было опубликовано стихотворение молодого поэта-селькора — Александра Твардовского. Оно называлось «Новая изба» и начиналось уверенно пафосными строками:
Пахнет свежей сосновой смолою,
Желтоватые стены блестят.
Хорошо заживем мы с весною
Здесь на новый, советский лад.
Здесь и есенинская поэтика избы («Пахнет рыхлыми драченами„.»), и отголоски есенинского мифа о «мужицком» рае на земле, — нет только есенинской боли и грусти по «Руси уходящей». Так в год трагической гибели «последнего поэта деревни» зазвучал голос пятнадцатилетнего смоленского комсомольца, будущего автора «Василия Теркина» и «За далью — даль». Впереди его ждут учеба в Смоленском педагогическом институте и в МИФЛИ, литературная работа в Смоленске и Москве, годы ученичества и литературное признание. Но вернемся к истокам биографии поэта.
«Родился в Смоленщине, в 1910 году, 21 июня, на «хуторе пустоши Столпово», так назывался в бумагах клочок земли, приобретенный моим отцом, Трифоном Гордеевичем Твардовским», — указывал поэт в автобиографии. В семье сельского кузнеца ценили книгу: долгими зимними вечерами глава семьи читал детям вслух Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Некрасова (примечательно, что Александр начал писать стихи до овладения грамотой). Мать поэта, Мария Митрофановна (в девичестве — Плескачевская), родом из семьи оскудевших дворян, была женщиной впечатлительной и сентиментальной («Ее до слез трогал звук пастушьей трубы < ... > или отголосок песни с далеких деревенских полей, или... например, запах первого молодого сена, вид какого-нибудь одинокого деревца»). Начало литературной карьеры сына родители восприняли с гордостью и... опасением (пугала странность и неопределенность подобной стези). Вместе с тем именно в семье сформировался внутренний облик поэта, соединивший в себе отцовское правдолюбие и жизнестойкость с материнской чуткостью души. «Над полями дым стоит весенний./Я иду, живущий, полный сил» — это голос юности, жадной до впечатлений, не имеющей опыта оглядки назад. Но этот опыт скоро придет, оставив в душе поэта глубокий, неизгладимый след.
Весной 1931 года семья Твардовских (за исключением работавшего в Смоленске Александра), причисленная к «кулацкому классу», была вывезена за Урал вместе с сотнями других «спецпереселенцев». И это в то время, когда молодой поэт Твардовский пишет очерки о колхозной Смоленщине и поэму «Путь к социализму»! Вести о семье застали Твардовского врасплох: не имея возможности реально помочь близким, Александр сам оказался под пристальным наблюдением местных и столичных литературных властей, и прежде всего — всесильного РАППа.
В этих условиях единственно возможным проявлением «политической зрелости» было следование «верховному» лозунгу «сын за отца не отвечает» («О годы юности немилой, / Ее жестоких передряг. / То был отец, то вдруг он — враг» — так это вспомнится в исповедальной поэме «По праву памяти»). Оказавшись в опАльной когорте «клейменых сыновей», Александр пытАлся (в духе времени) объяснить происходящее логикой великой борьбы за всеобщее счастье. Этой логикой пронизана поэма «Страна Муравия» (1936) — своеобразная «мужицкая одиссея» со счастливым концом. Но даже в этом идеологически выдержанном произведении (в первой его редакции) слышны отголоски личной драмы поэта:
Их не били, не вязали,
Не пытали пытками,
Их везли, везли возами
С детьми и пожитками.
Не случайно критические отзывы о «Стране Муравии» прозвучали весьма противоречиво: были обвинения в симпатии к кулакам, были и высокие оценки Б.Л. Пастернака, К.И. Чуковского, С.Я. Маршака. Одиссея семьи поэта оказалась столь же богата перипетиями: здесь и незаконный выезд (фактически побег) Трифона Гордеевича с малолетним Павлом из спецлагеря, и переезд семьи в Сибирь, а затем в Русский Турек на Вятке, куда весной 1936 года приедет и Александр. Приедет, чтобы помочь семье перебраться в Смоленск, где жила сестра матери, Анна Митрофановна...
К концу 30-х годов Александр Твардовский, автор «:Страны Муравии» и нескольких сборников лирики, приобретает всесоюзную известность (в 1939 году тогда еще студенту Твардовскому будет вручен орден Ленина за заслуги в области литературы). Вместе с тем и эти годы были для поэта нелегкими: в 1937-м он вступается за опального друга, критика А.В. Македонова, и навлекает на себя политические обвинения, а осенью 1939-го открывается военная страница биографии Твардовского. Западная Белоруссия, затем финская кампания 1939— 1940 годов и огненные дороги Великой Отечественной — вот послужной список военного спецкорреспондента Твардовского. В эти годы написаны «Рассказ танкиста» (1941), «Баллада о товарище» (1942), «Партизанам Смоленщины» (1942), «Возмездие» (1944) и, конечно, бессмертный «Василий Теркин» (см. раздел «Литература периода Великой Отечественной войны»). В послевоенные годы тема войны не уходит из творчества Твардовского, отзываясь в сердце поэта «жестокой памятью» («Куда ни взгляну, ни пойду я — / Жестокая память жива»). «Я убит подо Ржевом», «Дом у дороги» — эти и другие послевоенные шедевры поэта стали частью памяти нации, пережившей жестокие испытания «ради жизни на земле».
Пятидесятые годы стали началом литературной деятельности Твардовского в журнаде «Новый мир». В качестве главного редактора одного из самых популярных «толстых» литературных журналов он способствовал появлению в печати «оттепельной» повести А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» (предисловие Твардовского), а также произведений М. Булгакова, Б. Пастернака, М. Цветаевой, В. Тендрякова, В. Быкова и многих других. Между тем для Твардовского-художника высокая должность обернулась творческой и человеческой драмой: пробивая путь на страницы журнала многим уважаемым им авторам, он испытывал серьезнейшие затруднения с публикацией собственных произведений. Речь идет прежде всего о поэмах «Теркин на том свете» (1954-1963) и «По праву памяти» (1969). Первая из них, по замечанию самого поэта, не являлась продолжением «Книги про бойца», а образ Теркина был перенесен в совершенно иной, сатирико-публицистический контекст. Обобщенный образ «загробно-номенклатурного» мира, в который попадает покинувший «этот» свет Теркин, дает развернутую картину «лучшего и передового» общества, где каждый шаг человека (в данном случае — покойника) учтен и строго нормирован. Причем вся затейливая инфраструктура «того света» является очевидным аналогом административно-бюрократической системы тех лет. Здесь есть и «Преисподнее бюро», и «Комитет по делам перестройки вечной», и передовая «Гробгазета»! Как тут не вспомнить гоголевских «живых мертвецов», ведь поэма Твардовского была адресована чиновным функционерам «этого» света. Удивительно ли, что новый «Теркин» встретил сильнейшее сопротивление со стороны «прототипов» поэмы? В конечном итоге поэма, лично поддержанная Хрущевым и опубликованная в «Известиях» и «Новом мире», была, выражаясь по-теркински, «частично рассеяна и частично истреблена», т.е. постепенно вытеснена из литературно-издательского пространства. Еще драматичней складывалась судьба поэмы «По праву памяти» (о ее содержании — ниже), попытки публикации которой навлекли на автора обвинения в «поэтизации кулачества» (система наглядно продемонстрировала, что у нее тоже есть память). Это был сигнад о завершении политической «оттепели» в стране.
Последние годы жизни поэта были осложнены событиями вокруг «Нового мира». С помощью кадровых «перетасовок» и откровенного давления власти добивались отставки главного редактора («Новый мир» идет ко дну, / Честь и совесть на кону», — запишет в своем дневнике поэт). Меньше чем через год после добровольной отставки Твардовского не станет. И как горький упрек современникам прозвучит поминальное слово А. Солженицына: «Безумные! Когда раздадутся голоса молодые, резкие — вы еще пожалеете, что с вами нет этого терпеливого критика, чей мягкий увещевательный голос слышали все. Вам впору будет землю руками разгребать, чтобы Трифоныча вернуть. Да поздно».