Вспомните, как тревожно заканчивалась повесть «Пожар», повесть- предвидение. Уже пришли в лесной поселок на Ангаре пресловутые «архаровцы», посланцы грязного криминального безвременья, готовые не спасать, а безнаказанно грабить поселок и его достояние в час пожара. Уже зазвучали в «Пожаре» исполненные особой тоски лирические «сверхпейзажи» Распутина — «тихая, печальная и притаенная лежала в рыхлом снегу земля». Как созвучны они его пейзажам в новой повести: «День был тихий, обмерший, грустный... солнце устало точило слабый, едва подкрашенный свет». Писатель, словно задав себе нелегкий вопрос на вырост, на длительное духовно-нравственное восхождение, вдруг спросил в финале «Пожара» вместе с героем всю притихшую ошеломленную русскую землю:
«Молчит земля.
Что ты есть, молчаливая наша земля, доколе молчишь ты?
И разве молчишь ты?»
Жизнь будет затем буквально терзать, томить писателя некоей скрытой тайной своего самотечения, безмолвия, созревания русской беды. Где же та точка — смирения, протеста? — на которой зло все же сгорит обессиленным? Обращение и возвращение всех к Богу?
Почти полтора десятилетия мысль В. Распутина как бы изнемогала в потоке подобных вопросов, «кружась» вокруг Байкала, символического источника вселенской чистоты, вокруг родной Ангары.
В рассказе «Нежданно-негаданно» (2000) деревенский герой Семен Поздняков, побывав на уродливом городском базаре, где агрессивно воинствуют дюжие женщины-челночницы с багровыми лицами, пришельцы-торгаши с порциями наркотиков, спас (на время) девочку-беженку Катю с ангельским лицом: ее приспособила попрошайничать, используя русское сострадание, пришлая мафия. Но вдруг и к нему, в ангарское село Заморы, явились подручные той же мафии, тупые «быки», и забрали ребенка в свой страшный бизнес. И что же герой, вся молчаливая земля? Заморы - это и «заморить» и «замереть»". Если Егор Прокудин в «Калине красной» В.М. Шукшина взял перед встречей с бандой для защиты хотя бы гаечный ключ, то Семен Поздняков, безоружный, растерянный, неготовый к «диалогу» с нелюдьми, как и вся доверчивая Россия, попросту отдал девочку в жуткий мир преступников. Отдал в состоянии какого-то отчаяния, смирения, нерешительности, нравственного паралича! А ведь этот герой уже стихийно, как и вся Россия, прозябающая в выживании, понимает: здесь, на этом аршине пространства, убывает вся Россия, убывает, сжимается, вытесняется из будущего он сам, его род, язык.
В повести «Дочь Ивана, мать Ивана» Распутин не просто собрал воедино все разрозненные мотивы отчаяния и боли, крупицы надежды. Он собрал обитателей рынка, взяточников из прокуратуры, всех других характерных персонажей новой эпохи вроде Егорьевны («Объегорьевны»), мелко преуспевающей рыночницы, философствующего бомжа-губошлепа, сдающего жилье проституткам. Это уже не рабочие, не крестьяне, а какая-то межсословная, бесхребетная «человеческая щебенка». И безнациональная даже: обозначение насильников «кавказцами» в повести не должно никого смущать, ведь речь идет о психологии людей, растерявших в криминальной атмосфере торжища и лучшие национальные черты. В том числе и те, что жили в былых русских героях Распутина.
Но ни этот активнейший фон из устоявших в беде персонажей или сломленных, оправдывающих свое саморазорение, свое ползучее положение, ни сам по себе «центр» нового миропорядка, красочный базар с его выморочными собачьими будками-ларьками, ни «система» правосудия, представленная взяточником-следователем Цоколем(!), не стали ведущими в катастрофическом движении жизни в повести. Сюжетные подробности «заурядного события», унижения, когда насильник, «расцепив зубы, поднятую вверх лицом голову, кочан капусты, и влил водку до последней капли» доверчивой девушке, поистине страшны.
В повседневность вошли вседозволенность и безразличие к чужой — да и своей тоже — беде! Но еще страшнее иное — боль, сопереживание писателя. Он вновь сгущает, концентрирует эти моменты сопереживания, создает свое трагическое пространство.
В конце концов основа сюжета, главное детективное событие первой половины повести — последующий самосуд над этим насильником, выстрел Тамары Ивановны, оборвавший шелест денежных купюр в грязном кабинете, — это куда более страшное повторение известных сюжетных ситуаций. И в фильме «Ворошиловский стрелок» С. Говорухина с его мотивом прямой народной мести злу, и в рассказе В. Астафьева «Людочка», где самосуд человека из народа опередил лицемерное судебное решение, которое конечно же было бы вполне оправдательным в отношении мерзости.
Странно и страшновато подобное возрождение идеи подвига, героического деяния ... Кстати говоря, и до Тамары Ивановны распутинские женщины брали в руки ружье, чтобы внести в жизнь справедливость. И кто же из них первая? Да старуха Анна («Последний срок»), в молодости, конечно! Она, защищая сына Миньку, которому сторож влепил заряд соли за невинную ребячью попытку нарвать гороху, ответила жадюге на том же уровне. «В упор из обоих стволов посолила ему задницу, да так, что он потом до-о-олго ни сидеть, ни лежать не мог». Вот откуда явилось и вновь выстрелило «ружье»!
Конечно, всех масштабов гибельного «пожара», охватившего ценности России, эта вспышка одинокого выстрела героини повести не могла осветить. Но малый просвет в стене долготерпения она резко обозначила. Именно женщина, она, «мироткущая», по обозначению женской души В. Распутиным, оказалась на острие перелома, на рубеже от терпения к возмездию. Она как бы устраняет самую гнилую часть в «ткани» жизни.
В характере Тамары Ивановны получает завершение вся линия тревожных состояний, вопросов к молчаливой земле, к народу, к его жизнестойкости, та линия, что давно вывела автора «Пожара» на целый ряд самообъяснений, исповедальных оценок себя, всей народной души.
«Мы, русские, большой наглости не выдерживаем, — признается один из героев новой повести. - Маленькой, гонору всякого, этого и у нас самих в достатке, а большой, которая больше самого человека, то ли боимся, то ли стыдимся. В нас какой-то стопор есть».
Сорвать этот «стопор» детской уступчивости трудно еще и потому, что «власть, она распояску злодею дала», что с ним, злодеем, «по совести не поговоришь».
Но выбор дороги самоспасения неизбежен, неотвратим, и «поправлять» изуродованный ход жизни придется всем. Тамара Ивановна не просто защищает честь рода, семьи, она «поправляет", как может, «перекосы» в сфере правосудия, не оправдывая, конечно, самосуда как такового:
«А я и не жалею о сделанном. Теперь мне каторга шесть лет, а если бы насильник ушел безнаказанным, — твердо подчеркнула она, — для меня бы и воля на всю жизнь сделалась каторгой...»
Впрочем, ее последнее слово звучит и раньше, когда она бросает жестокие слова прокурорше, упрекающей дочь Тамары Ивановны, не обратившейся якобы за помощью... к народу:
«Вы что думаете, — задыхалась она, — что, если бы она, наша дочь, на трамвайной остановке бросилась искать защиту, — помогли бы ей? Вы уверены? А я не уверена... Люди до того напуганы, что они уж и кричать от страха не могут... Это вы привыкли, что насилуют, — вообще, везде! А мы не вообще, у нас дочь!»
...Страшен первый шаг, труден первый путь... Героиня повести заставляет всех — и так велико возникшее уважение к героине со стороны окружающих, вплоть до уцелевших от разложения следователей, — осознать, что и вне тюрьмы уже царит та же несвобода смирения перед злом ... «Те же самые стылость, неполнота, следы существованья только одной, далеко не лучшей частью». А где же лучшие части народной души, сознания? Сколько можно жить в состоянии бессилия, изнеможения, спасаясь лишь слезами перед затмевающим все бесстыдством разрушителей? Все герои как будто ждали выхода из безнадежной, тупиковой ситуации, все заспешили со своими «поправками». Целая «философия снизу», опровергающая ложь, возникает в повести. Даже Егорьевна, часть якобы новой преуспевающей России, примеряет опередивший всех поступок Тамары Ивановны к себе: «Я бы так не смогла, я бы струсила. А она героиня. Раньше рожать надо было, рожать и рожать каждый год, чтоб стать мать-героиней... А теперь вот: защитить их, роженых надо» ...
Муж Тамары Ивановны Анатолий, давно потерявший работу, коллектив, живущий в состоянии еще только зреющего протеста, признается другу:
«А ведь это я, Демин, должен был сделать... что она сделала... что Тамара моя сделала. Это мужик должен был сделать, отец. А мужика не оказалось, он спать ушел... устал сильно. Он и помнить забыл, что у него ружье двадцатого калибра за шкафом висит, а в шкафу два патрона с картечью уж который год, как часы, тикают. Я слышать должен был, как они тикают».
Но если Тамара Ивановна, дочь лесничего, сибиряка Ивана с Ангары, — это центральное звено в родословной цепи, — то ее сын, десятиклассник Иван — центральный обнадеживающий побег всего семейного древа. Он еще не развернут, как носитель энергии надежды, новых прозрений.
Может быть, самые сокровенные свои надежды вложил В. Распутин в наблюдения Ивана на Байкале. Что-то равное тургеневскому гимну во славу русского языка звучит в раздумьях Ивана о русском Слове:
«Содержится оно в тебе в необходимой полноте, всему-всему на свете зная подлинную цену; когда плачет оно, это слово, горькими слезами уводимых в полон и обвязанных одной вереей многоверстовой колонны молодых русских женщин; когда торжественной медью гремит во дни побед и стольных праздников; когда безошибочно знает оно, в какие минуты говорить страстно и в какие нежно. .. когда есть в тебе это всемогущее родное слово рядом с сердцем и душой, напитанных родовой кровью, — вот тогда ошибиться нельзя. Оно, это слово, сильнее гимна и флага, клятвы и обета; с древнейших времен оно само по себе непорушимая клятва и присяга. Есть оно — и все остальное есть, а нет — и нечем будет закрепить самые искренние порывы».
Кстати говоря, многие речения, отдельные слова В. Распутин собирал в поселении старообрядцев на берегу Ледовитого океана с символическим названием Русское Устье.
Читая эти явно внесюжетные отступления, вспышки сознания писателя, говорящие о его вкусе к неуловимому, загадочному в русской истории, ощущаешь, как велико его стремление прийти на помощь Родине, избавить ее от чумы беспамятства и оглупления. Какой-то незримый колокол — тревог и надежд — слитно грохочет в его душе.
Особенности психологического анализа в «катастрофическом пространстве» Валентина Распутина. Все эпизоды, сцены, пейзажи повести «Дочь Ивана, мать Ивана» имеют свое напряжение, скрытый драматизм. Уже первый абзац повести, когда в родной дом не пришла ночевать Светка, дочь Тамары Ивановны, — это словно резкий «удар током»: «В том нетерпении, горевшем огнем, в каком находилась Тамара Ивановна, она бы услышала звук двери из любого угла <...> уже несколько часов продолжала стоять у окна, точно вытянувшаяся струна, направленная в улицу и ожидающая прикосновения <...> сама пугаясь продолжительности накала внутри, до сих пор не испепелившего ее».
Подобные знаки сверхнапряжения, муки, материнской тревоги, превращения героини в «сгусток боли» можно отыскать на любой странице повести. «Все в ней исходило в пытке..»
Но особенно поучительны — и это предмет особого анализа — те фрагменты одухотворенного пространства повести, где драматизм происходящего как бы приглушен, растворен в будничных деяниях, мирных беседах, диалогах. Войдешь в пространство такой «тихой» сцены или «проходного» эпизода и выйдешь вдруг в очередной круг ада, запредельного страдания! Бытовая сцена задним числом получает сложное, внебытовое наполнение.
О решении героини сделать ночью обрез (спилить часть ружейного ствола) и прийти в прокуратуру мы не знаем. И потому, вероятно, удивит и даже изумит то внешне мирное, но по существу страшное состояние, в котором находится Тамара Ивановна. Она лишь одна знает, как будет исковеркана завтра ее жизнь, как опасен (и неотвратим для нее!) предстоящий «самосуд». После упреков прокурорши в адрес своей дочери Светланы — «чего она боялась?» — после своих же доводов, весьма страстных, — отповедей лицемерной чиновнице, рисующей перед ней образ идеального, не разобщенного и запуганного народа, Тамара Ивановна как бы успокоилась. Она вдруг на удивление спокойно спросила прокуроршу о том, что такое «санкцию" т.е. мера пресечения, весьма растяжимую по отношению к преступнику.
В даьнейшем читатель узнает, что Тамара Ивановна, <<невесть с чего приободрившаяся, вдруг решила, что сегодня надо сделать ужин», т.е. собрать за столом всю семью. Решение это исполнено особого смысла: это прощание с семьей, с самой собой, прежней, это вновь короткий «последний срок».
Все происходящее в этот вечер в доме Тамары Ивановны, в ее душе — двойственный процесс: героиня и скрывает свой замысел единоличной мести, готовясь взять всю вину на себя, и то и дело выдает себя. Ей нужна ночь без свидетелей, способных отговорить ее. Поэтому она готовится отправить Светку ночевать к бабушке, а отправляя ее «обычным голосом, не позволив ему дрогнуть, сказала дочери, чтобы она отоспалась и без ее материнского звонка никуда не выходила». Она поддерживает внешне зряшный, пустоватый разговор о нравах в школе, о «правах человека» (детей) на уроках, о появлении «горнистов»: «На перемене голову запрокинут, бутылку с пивом в зубы совсем как горнисты на пионерской зорьке. На глазах учителей. И те молчат».
Как мучительно напряжен — снова тема струны! — весь духовный мир героини! Это провода под током. Описание, даже бытописание становится психологической тканью, вестью о сердечных муках. «Говорили... и о чем говорили — Бог весть! Лишь бы не задевать свое, кровянившее сердце, лишь бы дать хоть немножко притихнуть боли».
Не вспоминается ли невольно иной высокий образец такого «праздника-прощания», иные картины боли и молений? И неразрешимости всей ситуации без жертвенного деяния? Конечно, Тамара Ивановна не Христос на Тайной вечере. И тот торт (чем не «пасха»?), «изделия сладкой жизни», которым, как надеется героиня, «отпечатается потом в памяти навсегда сегодняшний грустный вечер», — вовсе не причастие, не плоть и кровь Христовы, ведь героиня готовится пролить чужую кровь, совершить убийство! Мучительно-двойственно все состояние героини перед своей Голгофой с ее «подтюкивающим жжением», снисходительным и добрым взглядом — перед разлукой! — на наивных дочь, сына, мужа, не знающих ее пути. Следователи и понятые потом легко найдут «улики», связывающие преступление с ней одной: «Все, значит, подготовила честь по чести, пошла и стрелила! . . Ну, молодец баба!»
Разумеется, не следует прямолинейно отсылать текст, воспроизводящий последний семейный ужин в доме Тамары Ивановны, к Тайной вечере, но справедливо мнение современного ученого Н.В. Корниенко о том, что «тексты Св. Писания продолжают часто работать в глубине текстов романа, поэмы, в сюжете, стиле». И повесть Валентина Распутина это подтверждает.
В предпоследний момент перед выстрелом Тамаре Ивановне на подходе к прокуратуре слышится голос отца, заглушаемый громом:
«Томка, воротись! Томка-а-а! — истошно зовет отец, и гром опять грозно гремит вослед его словам».
Происходящее напоминает, оживляет крики, обращенные к Настене: «Настена, не смей!» А само собеседование с отцом, гром, «вмешивающийся» в диалог, говорит о соединении «молений и молний», о сложнейшей нравственной коллизии, не находящей в повести однозначного разрешения. Это уже не просто реализм, а нечто новое, сверхреалистичное: «Не соединился ли он (голос отца. — В. Ч.), как и гром небесный, еще постукивающий в отдалении, с реальностью отсюда? Не прячется ли где отец, наблюдая за нею, не его ли оберегающее заклинание прозвучало для нее громким криком?»
Сквозь огонь скорбей — к вечной России. Почти одновременно с повестью «дочь Ивана, мать Ивана» В. Распутин написал и драматичнейший, почти дневниковый» рассказ «В непогоду».
В этом рассказе писатель изобразил состояние собственного смятения, потрясения от «бунта» природы, свое «чтение» ее грозных знаков, предупреждений человеку. Не забывайте, — словно говорит писатель, — что жизнь человека — составная часть природы, дарующей ему самовозобновление, продолжение себя! Ищите, как искал Н. Рубцов, «что-то Божье в земной красоте», в чарах и тайнах пространства! Снежная буря на Байкале, у истоков Ангары, когда в душу проникает «надрывающее стенание», когда, кажется, пришел Судный день и нас всех, и торжествующих и униженных в России, требует к ответу высшая сила — это голос природы. Именно он заставил героя-повествователя не всмотреться, а вчитаться в книгу природы, в ее вещие и высшие угрозы. Нет, вероятно, в нашей нынешней прозе более чуткого «чтеца» книги природы, чем Валентин Распутин: он проницательно угадывает в буре, в других знаках бед особый смысл: «невольно проступает и мученическая истина: дальше, больше, громче, чаще, — потому что скоро некому будет ужасаться, мы последние». Потому ему и нужен всегда Байкал как нравственная опора, «светлое око Сибири», нужна Ангара как воплощение чистоты и непокорной силы. Они-то и вносят главные «поправки» в уродливый ход истории, сметают знаки грабежа, покорности, ставят человека лицом к лицу с бедой.
Может быть, говорящие «сверхпейзажи», родственные образам простора, степного и небесного, песни, солнца в «Тихом Доне» М.А. Шолохова, потому так напоены провидческим тревожным зрением, что вся проза В. Распутина — это единое полотно, это «существованья ткань сквозная» (Б. Пастернак). Дух протеста и надежды витает над страницами всего творчества Распутина. А вместе с ним — и энергия народного пробуждения, воли отстоять вечные основы национального бытия.