Главной книгой, созданной после «Архипелага ГУЛАГ» (1958—1967), стало многотомное «Красное колесо», роман из «узлов», т.е. частей, о Февральской революции, Столыпине, предреволюционной эпохе.
После 1969 года Солженицын полностью посвятил себя написанию романа.
Что изменилось в его взгляде на исторические фигуры, социальные типы, партии 1914—1917 годов по сравнению с давними, юношескими, и более поздними, фронтовыми оценками?
Прежде всего — и это показатель зрелости мысли Солженицына- историка — он изжил методологию, призванную оценивать все наоборот: вот, мол, считали раньше плохим, реакционным казачество, я покажу все наоборот... Прилипла, мол, в официозной публицистике к Николаю 11 этикетка «кровавый», а я покажу его «святым» . .. Изгнан из Петербурга 25 октября 1917 года П.Н. Милюков, один из тех «временных» правителей, коим балтийский матрос возвестил: «Слазь! Кончилось ваше время!» — теперь, мол, следует показать страдающих либералов, кадетов, меньшевиков благородными патриотами Руси!.. Плох был Петр Столыпин — я покажу как воплощение благородства его убийцу Богрова. Нет, из официозных схем ничего не следует!..
И метод «переиначивания» - убежден был Солженицын - не ведет к исторической истине.
Прав был известный историк литературы, блистательный публицист и критик Вадим Кожинов (1929-1999), когда отмечал одну из знаменательных особенностей всей русской литературы ХХ века: «Драматические и трагические судьбы, выпавшие на долю русских писателей ХХ века, конечно же, нанесли тяжкий ущерб, но... породили в наиболее достойных из них такую силу сопротивления злу и лжи, которая, воплотившись в произведения, придала им особенную ценность. Без этого сопротивления нельзя себе представить тот художественный мир, который открывается перед нами, скажем, в поэзии Анны Ахматовой или Николая Заболоцкого, в прозе Андрея Платонова или Александра Солженицына».
Солженицын смог стать выше и былого официального мифа о мускулистой руке пролетариата, свергнувшей прогнивший царизм, и эмигрантского мифа о «революции» как «заговоре», как о бунте низших стихий против высших, о слепом вихре, торжестве зверя, враждебного культуре. Правоверным монархистам он мог спокойно сказать, что Николай 11 хороший, вероятно, человек, но не государственный муж. Он дважды потерял Россию — первый раз, когда принял ее от отца в относительном порядке, и второй раз, когда «русский Бисмарк» Столыпин на свой лад успокоил ее, привел к известному экономическому расцвету после 1905 года. Либералам, эсерам, чтившим память Милюкова, Струве, Керенского, он мог напомнить, что именно эти «мармеладные» вожди, без крупицы железа в характерах, разложили русскую армию, породили в солдатах и крестьянах психологию «демократического люмпенства». А в Богрове, убийце Столыпина, сыне киевского богача, агенте тайной полиции, ведущим мотивом была не идея социальной справедливости, блага народного, а вульгарнейшая клановая, родовая антихристианская ненависть к России!
В силу этой, куда более высокой, свободы от любой мифологии, догматики «Красное колесо» выросло за время его создания с 1969 года в глубокомысленный трагический роман-хронику с совершенно уникальным образом автора-повествователя, с чрезвычайно активным, самодвижущимся историческим фоном, с непрерывным передвижением вымышленных и подлинных героев. «Подчиняя исторический процесс строго «отмеренным» срокам («Красное колесо» — это серия «романов-узлов» вроде «Августа четырнадцатого», «Октября шестнадцатого» и т.п. — В. Ч.), Солженицын неизбежно отодвигает вымышленных героев на второй план... сгущенно или в конечном фазисе берется не судьба человека, а сама история, ее узел, отчего главными героями узла становятся исторические личности, те, которых история, какие бы они ни были, заурядные или яркие, выдвигает на авансцену», — писал издатель этих романов на Западе Н. Струве.
Но беда этого растянутого романа в «узлах» - вернее, для этого романа — скрывалась вне его: за время его написания многие источники романа, скажем, мемуары В.В. Шульгина «Дни», воспоминания царских министров, эсеров и монархистов, документы и т.п. были рассекречены, опубликованы... И роман «Красное колесо» потерял эффект новизны.
* * *
Солженицын - самобытнейший художник, яркая персонификация трагедий, побед, величия России, прежде всего духовности — в 1994 году возвратился в Россию. Его творческий путь — и особенно в жанре новеллистики и публицистики — продолжается. Он явно очень многое уточняет на своем пути самопознания, раздумий о грядущем обустройстве постсоветской России.
Он не оставляет поэтому и перо публициста, создавая то манифест «Как нам обустроить Россию?» (1990), то аналитическое исследование по острому вопросу межнациональных взаимоотношений русских и евреев «Двести лет вместе» (2000).
Писатель чрезвычайно болезненно переживает разрушение великой державы. Он пишет новые и новые «двучастные» рассказы, «Крохотки». Прочитайте одну из последних «Крохоток», мудрую притчу о добре и зле.
Внешне эта зарисовка кажется очень унылой, полной бессилия перед сорняками, забившими грядки, нивы России. Но сколько неприязни, отвращения к «лихому зелью» в ней: это отвращение, подчеркнутое автором, лишает зелье будущего...
«Сколько же труда кладет земледелец: сохранить зерна до срока, посеять угодно, доходить до плодов растения добрые. Но с дикой радостью вбрасываются сорняки — не только без ухода-досмотра, а против всякого ухода, в насмешку. То-то и пословица: лихое зелье — не скоро в землю уйдет.
Отчего же у добрых растений всегда сил меньше?
Видя невылазность человеческой истории, что в дальнем-дальнем давно, что в наисегодняшнем сегодня, — понуро склоняешь голову: да, знать — таков закон истории. И нам из него не выбиться — никогда. Никакими благими издумками, никакими земными прожектами.
До конца человечества.
И отпущено каждому живущему только: свой труд — и своя ноша».