Какой-либо единой исчерпывающей характеристики общественной и культурно-исторической ситуации после 1991 года, после официального разрушения СССР до сих пор не существует. Чаще всего этот период называют не оценочно, а описательно, нейтрально — «постсоветский», «время реформ», «эра демократизации» и т.п. Конца этому периоду тотального пересмотра всех устоев и норм, очередной волны сноса памятников, полосы переименований, устройства «поминок по советской литературе» тоже не видно.
Литературный процесс этих лет отмечен, с одной стороны, насильственным насаждением массовой культуры и, с другой, якобы элитарной литературы, вне традиций классики и Серебряного века, крайнего модернизма и постмодернизма, существующих нередко на попечении теоретиков, узких групп. Вопрос: «Обновление все это или только жадное суетливое разрушение?» — остается и поныне открытым.
Вспомним строки Ярослава Смелякова, звучащие ныне тоже как вопрос, обращенный к каждому, живущему часто среди руин, развалин, в атмосфере, когда для многих уже нет ничего святого:
Спервоначалу и доныне,
Как солнце зимнее в окне,
Должны быть все-таки святыни
В любой значительной стране?
Должны ли? Или они совершенно не нужны в современной России, особенно в безнравственном сражении за материальный успех любой ценой? И не надо потому пугаться эйфории разрушительства, жизни среди руин культуры, среди дешевых, скверных ее заменителей?
К сожалению, эйфория разрушительства в конце ХХ века приняла характер открытой неприязни ко всем предшествующим эпохам. Даже к либеральной литературе «оттепели». А в качестве средств для разрушения нередко прагматично использовались даже авторы вроде А. Платонова, рожденные революцией.
В 1990 году появилась статья Вик. Ерофеева «Поминки по советской литературе» (Литературная газета. № 27), в которой зачеркивался почти весь 70-летний путь русской литературы в ХХ веке. И самым почетным покойником на этих поминках стал, конечно, М. Горький.
В другой своей работе этот же критик определил пафос разрушительства, скептицизма всей новой литературы так: «Новая русская литература засомневалась во всем без исключения: в любви, детях, вере, церкви, культуре, красоте, благородстве, материнстве, народной мудрости... Развивается эстетика эпатажа и шока, усиливается интерес к «грязному» слову, мату как детонатору текста... Мое поколение стало рупором зла, приняло его в себя, предоставило ему огромные возможности самовыражения».
Прав ли критик, говоря от имени всех и за всех? И можно ли сделать подобный скептицизм мудростью на все времена? Или это очередное сбрасывание с корабля современности Пушкина и Толстого, а заодно и Блока с Маяковским?
Вслед за этими декларациями, вызвавшими возражения даже В. Астафьева, отметившего, что часто затеваются поминки и по живым, явилась целая серия субъективных обличений предшествующего исторического периода. Эти декларации сделали свое злое дело, на время устранили из литературного процесса Горького и Маяковского, Шолохова и Есенина. Преждевременны были и «поминки по советской литературе», если учесть плодотворную работу именно в 80-90-е годы писателей-реалистов В. Астафьева, Ю. Бондарева, Е. Носова, В. Богомолова, В. Максимова, А. Солженицына, В. Распутина, В. Маканина, Б. Екимова. Явно поспешный характер носило отрешение якобы «засомневавшейся» литературы от добра, от защиты ею всех благороднейших порывов и тревог человека. Литература не может жить проповедью жестокости, зла, бесчувственности, наживы любой ценой, абсурдности человеческого бытия.