Ф.М. Достоевский, высоко ценивший творчество А.С. Пушкина и Н.В. Гоголя, понимая, что большинство писателей второй половины XIX века (И.С. Тургенев, И.А. Гончаров, А.Н. Толстой) продолжали создавать произведения в основном о жизни дворянского общества, а оно уже перестало играть главную роль в российском государстве, осознал, что в двери литературы все громче стучит «русский человек большинства» [Литературное ..., 1965, т. 77, с. 342], что «потребность русского общества в "новом слове", уже не помещичьем» [Достоевский, 1928, с. 365], получила выражение в произведениях Н.В. Успенского, Ф.М. Решетникова, Н.Г. Помяловского, которые не во всем удовлетворяли писателя.
По замечанию Г.М. Фридлендера, «гоголевский принцип типизации был методом... устойчивых, неизменных социально-нравственных характеристик. Действующие лица "Ревизора", "Шинели", "Мертвых душ" даны вне внутреннего движения и развития. Каждый из них — типическая разновидность определенного разряда людей: их "чин", ранг, склад психологии обусловлен существующей чиновничье-иерархической системой... <...> У Достоевского мы видим иное. Уже героям первого его романа свойственно особое, повышенное чувство личности. Девушкин — не просто бедный чиновник-переписчик, представитель целого разряда титулярных советников, как это было у Гоголя... но личность, у которой человеческое лицо постоянно пробивается сквозь любую — надетую обществом, или избранную им самим — внешнюю маску. И внутренняя жизнь героев, и жизнь общества в целом даны в отличие от Гоголя не под знаком трагического оцепенения, но под знаком огромной напряженности, выливающейся в глубоких противоречиях и катастрофах. Поэтому гоголевскую статику у него сменяет лихорадочная динамика, полное противоречий диалектическое движение, порождающее "странные", внезапные и неожиданные трансформации, трагические подъемы и срывы... отдельного человека, общества, цивилизации в целом» [Фридлендер, 1982, с. 703 — 704]. Все это уже было ощутимо в «Бедных людях», герои которых при всей любви к ним автора — «двойственные натуры, "добро" сложным образом сочетается в них со "злом", чистота чувств и отзывчивость к людям — с повышенной "амбицией", с эгоистической погруженностью каждого в свой — чуждый другому — внутренний мир. Их (Девушкина и Вареньки. — Э. Ф.) разрыв психологически неизбежен...» [Там же, с. 704 — 705]. С точки зрения Г.М. Фридлендера, Достоевский осознавал «необходимость дать в литературе голос русскому человеку "большинства", выразить предельно полно и всесторонне, без всяких прикрас как неупорядоченность и хаос его внешнего существования, так и скрытую за ними сложность его духовных — интеллектуальных и нравственных — переживаний...» [Там же, с. 701].
Эта творческая программа была сформулирована Ф.М. Достоевским в 60 — 70-е годы, но уже в 40-е годы он шел вслед за теми, кто создавал «чиновничьи» повести, в частности, за А.С. Пушкиным и Н.В. Гоголем, хотя уже с первых произведений, написанных им, тема бедного и униженного чиновника получает у него другой поворот.
Г.С. Померанц отмечал, что у Н.В. Гоголя «даже в петербургской повести, более близкой европейскому летоисчислению, нет самосознания маленького человека. Акакий Акакиевич решительно не способен к развитию. Гуманность Гоголя, чувство родства с униженным и поруганным собратом — только в лирических отступлениях. Объективно Башмачкин изображен как червяк.
И вдруг этот червяк бескорыстно влюбляется в Вареньку Доброселову. Под влиянием чувства, которому покорны все сословия, формируется слог Макара Девушкина, он начинает метко выражаться, умно судить. Наконец (это было потрясением для 1845 года) Девушкин прочитал "Шинель" Гоголя и возмутился патерналистским (как бы мы сейчас сказали) взглядом на него — сверху вниз...
Это было именно то, о чем мечтали Некрасов и Белинский. На какой-то миг развитие Достоевского совпало с общественными потребностями России (как их понимали тогдашние передовые люди). И тотчас разошлись с ними, — до самой смерти писателя. <...>
Его захватывали бальзаковские страсти, противоречия в душе внешне свободного человека, переходы от униженного и оскорбленного к деспоту и мучителю. Но общества внешне свободных людей в России до Александра II не было. <...> А в обществе маленькому человеку были открыты только самые ничтожные и пошлые сферы деятельности, которых его душа невольно сторонилась. <...> Макар Девушкин потряс публику своим душевным и духовным ростом, превращением ветоши, тряпки в страдающего и любящего человека» [Померанц, 1989, с. 10—11].
Первый роман Ф.М. Достоевского «Бедные люди» стал программным для всего демократического направления русской литературы.
Герой «маленького романа» Макар Алексеевич Девушкин — не только бедный чиновник, терпящий унижения в силу своего положения в обществе, в котором он был незаметен и никому не интересен (по замечанию В.Б. Шкловского, «в пышном Петербурге чиновник был похож на человечка, которого нарисовали внизу архитектурного проекта для масштаба» [Шкловский, 1966, с. 159]). На каждом шагу «маленького человека» заставляли ощущать свою неполноценность. Вырин у А.С. Пушкина, Башмачкин у Н.В. Гоголя, Девушкин, Прохарчин и Мармеладов у Ф.М. Достоевского предстают как жертвы несправедливости, царящей в обществе.
В отличие от многих писателей «натуральной школы» 40-х годов, которые вслед за Н.В. Гоголем подчеркивали прежде всего материальную бедность и юридическое бесправие «маленького человека», Ф.М. Достоевский обратил свое внимание на драму души его: постоянное оскорбление личности, ее человеческого достоинства.
В «Бедных людях» Ф.М. Достоевского «маленький человек» Макар Девушкин обрел голос. Прочитав пушкинского «Станционного смотрителя», он увидел свою жизнь «как по пальцам разложенную» и понял в себе то, что прежде ему «невдогад было», и был благодарен автору, как написал он в письме к Вареньке, что тот понял его, что его «собственное сердце, какое уж оно там ни есть, взял его, людям выворотил изнанкой, да и описал все подробно — вот как... Ведь я то же самое чувствую, вот совершенно так, как в книжке, да я и сам в таких же положениях подчас находился, как, примерно сказать, этот Самсон-то Вырин бедняга. Да и сколько между нами-то ходит Самсонов Выриных, таких же горемык, сердечных! да чего далеко ходить! — вот хоть бы и наш бедный чиновник — ведь он может быть такой же Самсон Вырин, только у него другая фамилия — Горшков. Дело-то общее, оно, маточка, и над вами всеми, и надо мной может случиться».
А вот когда Макар Девушкин прочитал «Шинель», признавая, что в повести все «верно написано», он был глубоко уязвлен тем, что Н.В. Гоголь как бы подсмотрел все его слабости, в чем признавался Вареньке: «Как гражданин считаю себя собственным сознанием моим, как имеющего свои недостатки, но вместе с тем и добродетели. Все это вы по совести должны были бы знать, маточка, и он должен бы был знать; уж как взялся описывать, так должен бы был все знать».
Гоголевский герой стал героем Ф.М. Достоевского, но между ними возникает разногласие. Макар Девушкин, читая «Шинель», воспринимает героя этой повести как пасквиль на себя: он был оскорблен, узнав себя в Акакии Акакиевиче, потому что у него появилось ощущение, что подсмотрели бедность его жизни: «Прячешься иногда, прячешься, скрываешься в том, чем не взял, боишься показать, потому что пересуда трепещешь, потому что из всего тебе пасквиль сработают, и вот уже вся гражданская и семейная жизнь твоя по литературе ходит, все напечатано, прочитано, осмеяно, пересуждено!»
Возмутило Девушкина, что Башмачкин умер таким же, каким был всю свою жизнь: он увидел себя в «Шинели» измеренным, определенным, как бы умершим до смерти, и в нем возник «бунт» против своей литературной завершенности. Он подсознательно чувствовал, что в человеке всегда есть что-то, о чем позднее сказал М.М. Бахтин — только сам он может открыться в «свободном акте самопознания»: пока человек жив, он не завершен, он «не совпадает» с самим собой. По утверждению М.М. Бахтина, в гоголевском мире Ф.М. Достоевский «произвел "коперниковский переворот", сделав предметом изображения не действительность героя, а его самосознание как действительность второго порядка» [Бахтин, 1972, с. 11].
Девушкин осознает свое человеческое достоинство, он не хочет, чтобы человека превращали в «ветошку», о которую вытирают ноги. Ему легче понять правоту Вырина, поехавшего за дочерью к Минскому, т. к. он тоже «с благородным негодованием» готов был идти к офицеру, сделавшему Вареньке «недостойное предложение». Правда, в отличие от Вырина, Девушкин, хотя иногда и напоминает его в своем эгоистическом чувстве к Вареньке, спасается от всех невзгод в своей любви к ней: «А как вы мне явились, то вы всю мою жизнь осветили темную, так что сердце и душа моя осветилась, и я обрел душевный покой и узнал, что и я не хуже других; что только так не блещу ничем, лоску нет, тону нет, но все-таки я человек, что сердцем и мыслями я человек».
А еще он уважает самого себя и тех, кто себя своим трудом кормит, тех, кто мучается от голода и холода, но «сами себе господа»: «И много есть честных людей, маточка, которые хоть немного зарабатывают по мере и полезности труда своего, но никому не кланяются, ни у кого хлеба не просят».
Мысли и чувства Макара Девушкина разнообразны: в отношении к Вареньке у него проявляется нежность, сердечность, способность жертвовать собой, почти рыцарски защищать ее честь. Для него очень важно, чтобы его любовь была замечена, хотя он знает, что ни с кем не может соперничать — ни с мертвым студентом Покровским, которого Варя любила, ни с помещиком Быковым, который предлагает девушке материальное благополучие. Это приводит его в отчаяние, и он начинает пить. В нем намечены черты, позднее глубже раскрытые в Мармеладове, но даже такой порок, как пьянство, не делает его отвратительным. Как замечает В.Б. Шкловский, «здесь пьяный человек — это человек, отказавшийся от действия, но понимающий свое падение. Пьянство — судьба слабого. Тему пьяного — доброго и слабого человека, вокруг которого все гибнет, Достоевский впоследствии хотел развернуть в романе "Пьяненькие", но замысел не получил прямого осуществления» [Шкловский, 1966, с. 161]. Обещанный роман позднее стал частью «Преступления и наказания», в котором Мармеладов задумывался как главный герой его, но в новом романе он появлялся только в сцене в трактире, когда он произносит свой монолог, и в сцене своей гибели.
Макар Девушкин и Мармеладов пьют потому, что их собственная жизнь безысходна, они «пьют из гордости» за настоящее человечество, к которому они себя не причисляют.
В начале романа Девушкин, решая помочь Вареньке, на всем экономит, ведет себя благоразумно, а потом начинает пить, и Варенька вынуждена помогать ему, когда узнает, что он «продал даже свое платье, когда (она. — Э. Ф.) была больна». Но для слабых людей сочувствие и даже помощь бывают опасны. Когда генерал вызвал его за провинность, Девушкин взглянул на себя в зеркало и ужаснулся, как жалко выглядит его мундир, а когда во время аудиенции пуговка с его вицмундира сорвалась и подкатилась прямо к ногам генерала и тот дал ему сто рублей денег и пожал ему руку, после этого эпизода никто уже не может спасти Девушкина от окончательной моральной гибели. Как чеховский Червяков после того, как на него накричал генерал, сначала умирает морально, от страха, и только потом физически, так Девушкин гибнет не потому, что пьет или его начальство к нему жестоко относится, а от ощущения своего ничтожества.
Сохранилась запись юного Ф.М. Достоевского, зафиксировавшего свой разговор с В.Г. Белинским, который ему сказал: «Не может быть, чтобы вы в ваши двадцать лет уж это понимали. Да ведь этот ваш несчастный чиновник — ведь он до того заслужился и до того довел себя уже сам, что даже и несчастным-то себя не смеет почесть от приниженности, и почти за вольнодумство считает малейшую жалобу, даже права на несчастье за собой не смеет признать, и когда добрый человек, его генерал, дает ему эти сто рублей — он раздроблен, уничтожен от изумления, что такого, как он, мог пожалеть "их превосходительство"... <...> А эта оторвавшаяся пуговица, а эта минута целования генеральской ручки, — да ведь тут уж не сожаление к этому несчастному, а ужас, ужас! В этой благодарности-то его ужас! Это трагедия! Вы до самой сути дела дотронулись...» [Достоевский, 1929— 1930, т. 12, с. 31 —32].
В.В. Виноградов отмечал в романе «Бедные люди» «контрастный параллелизм с "Шинелью”», указывая, что «Достоевский в развязке своего романа как бы исполнил пожелание Девушкина, который в письме к Вареньке предложил свой вариант окончания романа: лучше бы Башмачкин не умер, и шинель его отыскалась, и генерал, узнав о его добродетелях, повысил бы его в чине» [Виноградов, 1929, с. 361]. А М.Н. Эпштейн провел параллель между гоголевским Башмачкиным и героем романа «Идиот». «Низкий» гоголевский герой был «переведен в возвышенный регистр»: Башмачкин «рядом последовательных трансформаций, пронизывающих все творчество Ф.М. Достоевского, был превращен в своего мистериального двойника-антипода — князя Мышкина. Первая такая трансформация — образ Макара Девушкина из "Бедных людей", замечательный, в частности, тем, что в нем выговорено прямое "отношение к гоголевскому прототипу"» [Эпштейн, 1988а, с. 75]. Когда читаешь в «Парадоксах новизны» М.Н. Эпштейна статью «Князь Мышкин и Акакий Башмачкин», в голову приходит пушкинская строка «Бывают странные сближения». Критик утверждал: «В каждой национальной литературе есть персонажи, характерные не только для отдельного автора или эпохи, но для литературы в целом, — персонажи-симптомы, персонажи-тенденции. К их числу, безусловно, относятся Акакий Башмачкин у Гоголя и князь Мышкин у Достоевского. В нашем сознании, да и в реальном диапазоне типов русской литературы они далеки, даже диаметрально противоположны друг другу, очерчивая пределы того, что можно назвать человеческим величием и человеческой малостью.
Акакий Акакиевич — "маленький человек", пожалуй, самый маленький во всей русской литературе... Рядом с ним даже те, кого обычно называют "маленькими", — и пушкинский Самсон Вырин, имевший жену и дочь, и Макар Девушкин Достоевского, состоявший в переписке с любимой Варенькой, — люди более крупного разряда, сумевшие привлечь чье-то сердце, выгородить себе долю жизненного пространства, в котором и они кое- что значат. Акакий Акакиевич не значит ничего ни для кого — единственная "приятная подруга", которая "согласилась" с ним проходить вместе жизненную дорогу... была не кто другая, как та же шинель...
С другой стороны — князь Мышкин, едва ли не первый в ряду "положительно прекрасных" героев русской литературы. По высоте идеала, соизмеримого для Достоевского с личностью Христа ("Князь Христос" — так назван Мышкин в черновиках романа), с ним не может равняться ни один другой персонаж писателя, так же как мало кто из писателей может равняться с Достоевским в пафосе устремленности к идеалу — абсолютному, недосягаемому. С той долей условности, на которую обречена всякая классификация, можно было бы всех персонажей русской литературы поместить между Мышкиным и Башмачкиным как олицетворенными полюсами: духовной высоты — и приниженности, внутренней свободы и закрепощенное™» [Там же, с. 65 — 66].
М.Н. Эпштейн, подчеркивая полную противоположность двух героев русской классики, отмечает у них общую черту — страсть к переписыванию и то, что оба они были превосходными каллиграфами, у которых буквы вызывали душевные движения, замечая при этом, что и летописцам и писателям, которые долгие века часто были переписчиками своих сочинений, не было чуждо «психологическое вживание в мир букв». Но при общей страсти отношение к букве у них было разным: для Мышкина не буква значима и интересна, а тот, кто вывел, сложил из нее слова и тем самым «вывел» в ней себя1.
1 С.С. Аверинцев замечал, что «Средние века и впрямь были... "чернильными" веками. Это времена “писцов" как хранителей культуры и "Писания" как ориентира жизни, это времена трепетного преклонения перед святыней пергамента и букв» [Аверинцев, 1977, с. 208].
Для совестливого Башмачкина, положение которого в обществе было опущено до низкого состояния, спасение было только в том, что он нравственно относился к своему делу: «Ведь переписчик — это поистине послушник переписываемого текста для диктующего голоса, тут кротость образует сам технический фундамент профессии, в которой путь к мастерству нагляднейшим образом требует полного самоотречения, смиренного следования свойствам подлинника» [Эпштейн, 1988а, с. 70].
Подчеркивая приниженность чиновника Башмачкина, М.Н. Эпштейн подчеркивает его «потупленную позу» человека с согбенной спиной, с опущенной головой, которая ассоциируется с неестественной приниженностью, утратой собственного достоинства: «Вот почему образ Акакия Акакиевича выдвинулся в центр русской литературы, стал средоточием ее критических обличительных мотивов: ведь это персонаж, повседневное существование которого состоит в том, чтобы склонять голову, не разгибать спины. Мотив подавления человеческого достоинства находит здесь наиболее четкое, зримое воплощение» [Там же]. Но тут же исследователь, сострадая униженному и обиженному Акакию Акакиевичу, замечает: кроме новой шинели, в жизни Башмачкина был смысл, что уравнивает его с Выриным и Девушкиным, но ставит выше Мармеладова, в жизни которого не было Дела, — Акакий Акакиевич любил свою работу («...он служил ревностно, — нет, он служил с любовью. Там, в этом переписываньи, ему виделся какой-то свой разнообразный мир. Наслаждение выражалось на лице его...»), ценил ее, радовался, когда к нему обращались молодые переписчики с просьбами, не думая о том, что эти бездельники просто пользуются его добротой, и даже «трагическая коллизия между любовью к буквам и ничтожеством их содержания не унизила, не оскорбила любви, а, напротив, придала ей кроткую и почти героическую стойкость» [Там же, с. 71].
Кротость, смирение — основные черты характера Мышкина, что роднит его с Башмачкиным и «восходит, условно говоря, к архетипу писца, глубоко укорененному в мировой литературе» [Там же], но их смирение носит разный характер: смиренность Акакия Акакиевича — показатель его несвободы, некоторой духовной ограниченности, а смирение Мышкина — это смирение мудреца.
Бездуховная жизнь Башмачкина искажает в нем все человеческое. Что касается Мышкина, то, по мнению М.Н. Эпштейна, «те же самые задатки "маленького человека": бедная одежда и любовь к переписыванию — развиваются у него в противоположную сторону — наивысшего одухотворения, облечения "в ткань" тех душ, которые льнут к нему, находят в нем посредника и святителя. Если считать "Шинель" перевернутым житием, то Достоевский вновь его переворачивает, возводит к исконной природе, только обогащенной тем пафосом личности, который свойствен Новому времени и соединяется у Достоевского со средневековым каноном святости. "Идиот" — это житие XIX века, показатель возможности жития в той пошлой среде, где Гоголь демонстрирует его обессмысливание и разрушение. Начиная с той точки "маленького человека", опошленного страдальца и подвижника, где останавливается Гоголь, Достоевский движется к высоте "положительно прекрасного" героя. При этом Башмачкин постоянно угадывается и просвечивает в Мышкине — как неназванная предпосылка и точка отсчета» [Эпштейн, 1988а, с. 74-75].
После «Бедных людей» и «Хозяйки» появляется третья повесть Ф.М. Достоевского о бедном чиновнике — «Господин Прохарчин». Ее герой Семен Иванович Прохарчин, с точки зрения И.Ф. Анненского, с одной стороны, во многом напоминает гоголевского Башмачкина: он служит в канцелярии переписчиком бумаг, уже в летах, «ума небыстрого», с другой стороны, он не тянется к людям, ему безразлично их отношение к нему, он не гордится своим трудом и не испытывает от него радости. Если Башмачкин начал копить деньги, чтобы купить новую шинель, то Прохарчин копит деньги без всякой цели — это его страсть. Он одинок, живет в ночлежке, ему некому оставить накопленное, на себе он тоже экономит. А когда он в горячке умирает, полицейские находят в тюфяке покойного целый капитал в две с половиной тысячи рублей. Эти деньги заставляли его бояться своих соседей, избегать заводить друзей, он был гораздо ничтожнее Башмачкина, у которого была мечта воссоединения с людьми.
И.Ф. Анненский попытался разобраться в герое Ф.М. Достоевского, которого, по его мысли, недооценили критики: «Итак, господин Прохарчин умер от страха жизни. Но Прохарчин, как всякий поэтический образ, достигающий известной идейной значительности, не является самодовлеющим, — он возводится к более сложному порядку художественных явлений, — т. е. это уже не просто некоторое подобие человека, но и симпатический символ, т. е. мысль художника, которая симпатически становится нашей. Итак, насколько удачен Прохарчин как символ? <...>
Надо было взять душу, именно столь наивную и первобытную, как у Прохарчина, чтобы символ страха жизни оказался... особенно удачным» [Анненский, 1987а, с. 209 — 210].
И.Ф. Анненский характеризует душу Прохарчина как «выскобленную, опустелую, выветрившуюся», его ум как «чадный», его волю определяет «убитой», делая вывод о том, что вся его бездуховная жизнь прошла как бы в «плотном и гнетущем тумане, среди которого человек незаметно дожил до полной одебелости суставов и желания лечь и больше не вставать» [Там же, с. 210]. По его мнению, герой повести «Господин Прохарчин» — одна из самых четких иллюстраций к основной идее творчества Ф.М. Достоевского: «Мотив повести — непосильная для наивной души борьба с страхом жизни» [Там же, с. 205]. Позднее у А.П. Чехова появятся герои, которые, испытывая страх перед жизнью, приходят к безумию, как Коврин («Черный монах»), Громов («Палата № 6»), или просто умирают от страха перед вышестоящим чиновником, как Червяков («Смерть чиновника»).
Прохарчина преследовал один кошмар — куда, казалось, вместились и самая суть жизни, и весь ее страх: «Это была бедная грешная баба... Она кричала громче пожарных и народа, размахивая костылем и руками...» По мысли И.Ф. Анненского, «гостья эта как бы на миг объединила его страх и его злополучие с целым миром таких же страхов и злополучий...» [Анненский, 1987а, с. 213].
Чем-то Прохарчин напоминает и гоголевского Башмачкина: он служит «в канцелярии с ее чинопочитанием и низкопоклонством», целыми днями корпит над никому не нужными бумагами: «канцелярия выветрила из души Прохарчина не только любовь к общению и словесности и даже самый дар речи, — она же отняла у него всякую фантазию» [Там же, с. 211 —212]. Прохарчин «принимает жизнь пассивно, как больной глотает лекарство» [Там же, с. 210]. Он жил мало что понимая в ней, хотя и мучился от непонимания ее, что проявлялось в его горячечных снах. Странно звучит, когда Зимовейкин называет его «мудрецом», но И.Ф. Анненский объясняет природу его мудрости жившим в нем страхом перед людьми и жизнью: «Прохарчин был мудрецом, т. к. он не хотел ни говорить, ни мечтать, ни знаться с людьми — а это-то и была подлинная и заправская мудрость канцелярии, т. е. инстинктивное, но цепкое приспособление к среде.
И все, казалось, было в Прохарчине, чего хотела от него жизнь: "и миловидный я, смирный, слышь, и добродетелен, предан и верен...". И вдруг — горячечным бредом откуда-то с самого дна темной прохарчинской души выплескивается наружу ее взбудораженная тайна, и на мгновение она как-то безудержно сияет и даже слепит...
"Стой, — кричит господин Прохарчин. — Ты пойми только, баран ты: я смирный, сегодня смирный, завтра смирный, а потом и не смирный, сгрубил — пряжку тебе, и пошел вольнодумец". Пусть через несколько минут этот вольнодумец для Зимовейкина... <...> истаивает в дробных и бессильных слезах, — но все же живая жизнь сквозь горячечный бред дала в умирающем человеке вспышку настоящего бунта...» И.Ф. Анненский, опираясь на признание Ф.М. Достоевского, что тот болел Прохарчиным целое лето, объясняет, почему в повести «...ужас жизни исходит из ее реальных воздействий и вопиет о своих жертвах...» [Там же, с. 215].
Жертвами реальной жизни стали в романе «Преступление и наказание» члены семьи Мармеладовых: кроткая Соня, которой пришлось выйти на панель, чтобы помочь семье; загнанная Катерина Ивановна, которой «некуда больше пойти»; безвольный Мармеладов, доведший жену до чахотки, обрекший дочь жить «по желтому билету». А ведь в нем были доброта и благородство: он несчастной женщине с тремя детьми «руку свою предложил, ибо не мог смотреть на такое страдание», желая ей помочь. И места на службе лишился «не по своей вине, а по сокращению в штатах». А пить стал от отчаяния, мучаясь от своего бессилия и от сознания вины перед близкими. Семен Захарыч Мармеладов твердо стоит на одном пункте, который можно назвать «идеей самоуничижения»: ему и побои «не только не в боль, но и в наслаждение бывают», он приучает себя не обращать ни на что внимания, и ночевать он уже привык, где придется... Он сам отказал себе в праве быть личностью. Если с ним связана «идея самоуничижения», то с Катериной Ивановной — даже не идея, а болезненная мания самоутверждения (Разумихин ее определял как «себятешение»), но это не помогает им: от разрушения личности они постепенно приходят к физической гибели.
Когда Ф.М. Достоевский начинал работу над «Преступлением и наказанием», он планировал когда-нибудь написать роман о мечущихся людях, которых писатель называл «пьяненькими», но такой роман написан не был, а в романе о Раскольникове свое, особое место занял один из тех персонажей, которых в литературоведении относят к типу «маленького человека», — Мармеладов, — кардинально отличающийся от героя «Бедных людей» Макара Девушкина, хотя оба они, как и Самсон Вырин, временами тоже подвержены недугу пьянства. Г.С. Померанц вместе с Ф.М. Достоевским задумывается о такой ипостаси «маленького человека»: «Все "пьяненькие" делают низости и тут же в них раскаиваются; порывами благородны, но без всякой стойкости в добре. Они стукаются об Бога головой, как пьяный Мармеладов о ступеньки лестницы. Их великая добродетель — смирение (Мармеладов произносит об этом проповедь, поразившую Раскольникова). Но смирение "пьяных" неотделимо от греха, от привычки к собственной слабости, от неверия в себя. Трагедия нравственной слабости может быть не менее губительной, чем раскольниковские эксперименты. <...>
В "пьяненьких" больше, чем в ком бы то ни было, бросается в глаза "текучесть" героя Достоевского, размытость нравственных границ, — та широта, о которой говорит Аркадий Долгорукий...: "Я тысячу раз дивился на эту способность человека (и, кажется, русского человека по преимуществу) лелеять в душе своей высочайший идеал рядом с величайшей подлостью, и все совершенно искренно. Широкость ли это особенная в русском человеке, которая его далеко поведет, или просто подлость — вот вопрос!"» [Померанц, 1989, с. 57-58].
И тем не менее, исследуя причины «трагедии слабости» своих героев, Ф.М. Достоевский преисполнен великим состраданием к ним. Справедливо замечание Г.С. Померанца: «Прочитав исповедь Мармеладова в трактире, понимаешь евангельского отца, который предпочел другим своего блудного сына. Привлекательность его — в сознании собственной низости, в нищете духа, в готовности поклоняться идеалу в других, в способности забвения себя в любви. Блудные дети человечества превосходят этим высоких и гордых, слишком занятых собой и слишком часто не находящих в мире ничего достойнее себя. И наполеоны, ничтожные в любви, оказываются ниже, чем раздавленный лошадьми алкоголик» [Там же, с. 387].
Можно согласиться и с таким его наблюдением: «Ранний Достоевский — певец слабых сердец, поздний не забывает униженных и оскорбленных, но главные герои его — люди с сильным сердцем» [Там же, с. 69]. Многих из них писатель осудил за безнравственность и глухоту к чужому страданию, но главным в мировоззрении Ф.М. Достоевского было его убеждение, что человек — не бессильный «штифтик» и не «фортепьянная клавиша», приводимая в действие посторонней рукой [Достоевский, 1972— 1976, т. 5, с. 117], он сам ответственен за свою жизнь. Писатель никогда не переносил вину с самого человека на внешние «обстоятельства» его жизни. Как художник он видел свою задачу содействовать «восстановлению погибшего человека», задавленного «гнетом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков» [Достоевский, 1929— 1930, т. 13, с. 526].
Какие они разные, эти «маленькие люди»: они мечтают о близости с другими людьми (Башмачкин), могут любить и жертвовать собой (Девушкин), понимают всю трагичность жизни, но не могут сопротивляться ей из-за отсутствия душевных сил (Вырин, Мармеладов), живут в страхе (Голядкин). Бедный чиновник Макар Девушкин умеет искренне любить, деликатно помогать нуждающемуся, но не осознает, что любовь его к Вареньке так же деспотична, как любовь Вырина к своей дочери; вечно пьяный штабс-капитан Снегирев, несмотря на свое нравственное падение, безутешно плачет на могиле сына, иногда вспоминая и о своем человеческом достоинстве. А как сострадательно говорит о Мармеладове И.Ф. Анненский: «...отец по плоти и дитя по духу — старый Мармеладов. И он сложнее Сони в мысли, ибо, приемля жертву, он же приемлет и страдание. Он — тоже кроткий, но не кротостью осеняющей, а кротостью падения и греха.
Он — один из тех людей, ради которых именно и дал себя распять Христос; это не мученик и не жертва, это, может быть, даже изверг, только не себялюбец, — главное же, он не ропщет, напротив, он рад поношению.
А любя, любви своей стыдится, и за это она, любовь, переживает Мармеладова в убогом и загробном его приношении» [Анненский, 19876, с. 411].
Традиционно сложилось так, что когда пишут о «маленьком человеке», это всегда связано с мужскими образами. А к какому типу отнести Сонечку Мармеладову? Да, праведница, да, символ христианского смирения, да, такая же кроткая, как и сестра процентщицы Лизавета, но обе они относятся к типу «маленького человека». Психологически точные характеристики ей дают И.Ф. Анненский и Г.С. Померанц: «Это уже не только кроткая и не только жертва, да и не думает она о страдании, ни о венце, ни о боге. Сердце Сони так целостно отдано чужим мукам, столько она их видит и провидит, и сострадание ее столь ненасытимо-жадно, что собственные муки и унижение не могут не казаться ей только подробностью, — места им больше в сердце не находится» [Там же]; «В творчестве Достоевского Соня — воплощенная любовь к Христу больше, чем к истине (вернее, даже без вопроса об истине). Сознание явного, очевидного греха не дает ей ни минуты душевной праздности. <...> Она не ожесточается и не топит свое отчаяние в вине, как Катюша Маслова, а вся уходит в молитву, подобную молитве влюбленного. И она права, когда говорит Раскольникову, что Бог ей все дает. Ее молитва так сильна, что грех — внешний, не захвативший глубину души, — тут же смывается, и она снова чиста, как в самых неправдоподобных средневековых легендах. И силой своего смирения она покоряет Раскольникова.
Соня — народный тип праведницы, не отягощенный "двойными мыслями", у нее просто нет способности смотреть на мир сразу с нескольких точек зрения, рефлектируя. Все написанное в Евангелии она берет буквально и без рассуждений обращается к духу, который живет в этой книге, в иконе, обряде» [Померанц, 1989, с. 184— 185].
Произведения, героями которых является «маленький человек», объединяет интонация сострадания, «чувствительность» и «лелеющая душу гуманность».
Герои Н.М. Карамзина, А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского никогда не резонерствуют, ни от кого ничего не требуют — ни от государства, ни от людей, смиренно склоняются перед Судьбой, принимают жизнь такой, какая она есть, несмотря на то, что их жизнь по сути своей трагедийна, что их маленькое, «домашнее» счастье рушится из-за враждебности и непонимания окружающих, что они не защищены ни государством, ни своим общественным положением, ни родственными связями, ни деньгами от унижений. Горестное бытие человека в несправедливо устроенном мире не могло не волновать русских писателей. Как позднее заметил В.Б. Шкловский, «литература собиралась переселяться. Она уходила в бедные квартиры, на чердаки, в подвалы, в меблированные комнаты. Она хотела выразить новую жизнь, говорить от лица нового человека, судить во имя этого человека и одновременно его разыскивала...» [Шкловский, 1966].
Гуманизм русских писателей был направлен на утверждение прав «униженного и оскорбленного» «маленького человека», на стремление к тому, чтобы «маленький человек» ощущал себя «полным человеком», ибо каждая личность достойна внимания к ее духовному и нравственному потенциалу.
Со временем, однако, в русской литературе появились размышления, что «маленьким» человека сделала не только несправедливость, царящая в общественном устройстве, но и недостаток самоуважения, мелочность его интересов. Особенно «беспощадно» показывал своего героя Ф.М. Достоевский, «маленький человек» которого «заговорил» («Бедные люди»), и прием самораскрытия, использованный в этом эпистолярном романе, помог глубже понять натуру Девушкина. Принципиально новый подход Ф.М. Достоевского к изображению героя, в том числе и относящегося к типу «маленького человека», состоял в том, что человек у него не только объект, но и субъект общественных отношений, способный как на добрые, так и на злые поступки, что человек сам ответственен за свою жизнь, а гарантией человеческого достоинства «маленького человека» всегда могла быть их человечность.
И что же это за тип героя, который занял такое большое место в литературе реализма, что он за человек, вызывающий такие разные чувства, как сострадание и раздражение? И.Ф. Анненский объясняет его так: «Дело в том, что в каждом из нас есть оба человека, один — осязательный, — один — это голос, поза, краска, движение, рост, смех.
Другой — загадочный, тайный.
Другой — это сумеречная, неделимая, несообщаемая сущность каждого из нас. Но другой — это и есть именно то, что нас животворит и без чего весь мир, право, казался бы иногда лишь дьявольской насмешкой.
Первый прежде всего стремится быть типом, без типичности ему зарез. Но только второй создает индивидуальность.
Первый ест, спит, бреется, дышит и перестает дышать, первого можно сажать в тюрьму и заколачивать в гроб. Но только второй может в себе чувствовать бога, только второго можно упрекать, только второго можно любить, только второму можно ставить моральные требования, и даже нельзя их не ставить...» [Анненский, 1987в, с. 431].
Вот литература их и ставит.
ЛИТЕРАТУРА
Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977.
Анненский И.Ф. Господин Прохарчин // Избранное. М., 1987а.
Анненский И.Ф. Искусство мысли // Избранное. М„ 19876.
Анненский И.Ф. Эстетика «Мертвых душ» и ее наследье // Избранное. М., 1987в.
Афанасьев Э.С. Герой —рассказчик —автор —читатель в «Станционном смотрителе» А.С. Пушкина // Литература в школе. 2003. № 5.
Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972.
Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1965.
Белинский В.Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1953. Т. 3.
Белинский В.Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1955. Т. 6, 9.
Белинский В.Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья одиннадцатая и последняя // Собр. соч.: В 9 т. М., 1981. Т. 6.
Благой Д.Д. «Повести Белкина» // Благой Д.Д. От Кантемира до наших дней: В 2 т. М., 1973а. Т. 2.
Благой Д.Д. «Полтава» и «Медный всадник» // Благой Д.Д. От Кантемира до наших дней: В 2 т. М., 19736. Т. 2.
Вайль П., Генис А. Наследство «Бедной Лизы». Карамзин // Вайль П., Ге- нис А. Родная речь. Нью-Йорк, 1990.
Васильева М.А. «Шинель» и пересечение параллелей // Дружба народов. 1997. № 1.
Виноградов В.В. Эволюция русского натурализма // Виноградов В.В. Избранные труды. Поэтика русской литературы. М., 1976.
Виноградов В.В. Эволюция русского натурализма. Гоголь и Достоевский. Л., 1929.
Григорьев А.А. Литературная критика. М., 1967.
Достоевский Ф.М. Письма: В 4 т. М.; Л., 1928. Т. 2.
Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч.: В 17 т. Л., 1972— 1976. Т. 5.
Достоевский Ф.М. Поли. собр. художественных произведений: В 13 т. М.; Л., 1929-1930. Т. 12, 13.
Лебедев Ю.В. Историко-философский урок «Шинели» Н.В. Гоголя // Литература в школе. 2002. № 6.
Лежнев А. Проза Пушкина. Опыт стилевого исследования. М., 1966.
Литературное наследство. М., 1965. Т. 77.
Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.
Лотман Ю.М. В школе поэтического слова: Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., 1988.
Макогоненко Г.П. Творчество А.С. Пушкина в 1830-е годы. Л., 1974.
Манн Ю.В. Поэтика Гоголя. М., 1988.
Маркович В.М. «Повести Белкина» и литературный контекст // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1989. Т. 13.
Мелихова Л.С., Турбин В.Н. Поэмы Лермонтова. М., 1969.
Набоков В.В. Николай Гоголь. Апофеоз личины // Набоков В.В. Лекции по русской литературе. М., 1998.
Недзвецкий В.А. Пушкин как всемирный гений // Литература в школе. 2004. № 10.
Померанц Г.С. Открытость бездне. Этюды о Достоевском. Нью-Йорк, 1989.
Розанов В.В. Как произошел тип Акакия Акакиевича // Розанов В.В. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. СПб., 1906.
Скафтымов А.П. Статьи о русской литературе. Саратов, 1958.
Сурков Е.А. Тип героя и жанровое своеобразие повести Н.В. Гоголя «Шинель» // Типологический анализ литературного произведения. Кемерово, 1982.
Тойбин М.И. Пушкин. Творчество 1830-х гг. и вопросы историзма. Воронеж, 1976.
Фридлендер Г.М. Ф.М. Достоевский // История русской литературы: В 4 т. Л., 1982. Т. 3.
Чижевский Д.И. О «Шинели» Гоголя // Чижевский Д.И. Н.В. Гоголь: Материалы и исследования. М., 1995.
Чижевский Д.И. О «Шинели» Гоголя //Дружба народов. 1997. № 1.
Шкловский В.Б. Повести о прозе. М., 1966.
Шкловский В.Б. Еще о герое // Шкловский В.Б. Тетива. М., 1970.
Шоу Дж.Т. Собрание сочинений. Т. 1: Пушкин: поэт и автор писем. Проза Пушкина. Лос-Анджелес, 1995.
Шрайбер Э.Л. Быть человеком // Сименон Ж. Романы. Л., 1978.
Шуралев А.М. «Я брат твой» // Литература в школе. 2007. № 6.
Эйхенбаум Б.М. Как сделана «Шинель» Гоголя // Эйхенбаум Б.М. О прозе. Л., 1969.
Эйхенбаум Б.М. О литературе. М., 1987.
Эпштейн М.Н. Князь Мышкин и Акакий Башмачкин // Эпштейн М.Н. Парадоксы новизны. М., 1988а.
Эпштейн М.Н. Фауст и Петр на берегу моря // Эпштейн М.Н. Парадоксы новизны. М., 19886.
O'Connor F. The Lonely Voice. Cleveland; New York, 1963.