Тема данного параграфа поныне остается не проясненной литературоведением и иными науками о художественном творчестве, что во многом определяется положением дел в теории личности: здесь множество необычайно сложных проблем.
Слою «личность» (его аналог в западноевропейских языках произведен от лат. persona) имеет широкий спектр значений, в котором едва ли не доминирует представление о человеческой индивидуальности как таковой: личность — это человек в качестве индивида (см.: Словарь русского языка: В 4 т. 2-е изд. М., 1982. Т. 2). Вместе с тем в наше время обрело актуальность и философскую весомость иное, более локальное смысловое наполнение данного слова: личностью именуется далеко не всякая человеческая индивидуальность. Уже в «Толковом словаре» В. И. Даля мы встречаем определение личности как самостоятельного существа, и здесь, на наш взгляд, обозначено самое главное. В последнем (двухтомном) издании «Российского энциклопедического словаря» (М., 2000) о личности говорится как о субъекте «сознательной деятельности»: она необходимо включает в себя «этический момент самоопределения» и «характеризуется... системой взглядов, ценностных установок, предпочтений», проявляющихся в «действиях и поступках».
Личностный аспект человеческого существования глубинно сопряжен с аксиосферой (см. с. 30—34). В сознании людей, проявляющих самостоятельность, актуализированы оценки самих себя, непосредственно окружающего, социально-культурных феноменов, бытия как целого. По словам М. М. Бахтина, «только оценка может сделать» человека «субъектом, носителем своей самозаконной жизни, переживающим свою судьбу»1. Н. А. Бердяев охарактеризовал человека (имея в виду его личностный стержень) как «существо оценивающее»2. Оценивание человеком самого себя и того, что не есть его «я», определяется его ориентацией на универсальные ценности, приобщенностью к ним. Говоря иначе, личность — это прежде всего субъект ценностных ориентаций3. Согласимся с Н. Гартманом и Н. О. Лосским: личность определяется целенаправленной деятельностью, которой присущи «свобода и сознание ценностей»4, это «деятель, осознавший абсолютные ценности и долженствование осуществлять их в своем поведении»5.
Важнейшим атрибутом человека как личности является свобода в ее сопряженности с ответственностью. Антиподы такой свободы, во-первых, слепая подчиненность внешней силе либо стереотипам окружающей среды и, во-вторых, погруженность в мир инстинктов и влечений, эгоистическое своеволие.
Неотъемлемую грань личностного существования составляет, далее, причастность человека к окружающему, вовлеченность во внеположное ему бытие, в мир «не-я». Свободно и ответственно действующий человек, по словам лидера французского персонализма Э. Мунье (1905—1950), живя в мире, далеком от совершенства, обречен от многого отчуждаться, многому говорить «нет», а вместе с тем тотальная, не имеющая границ отчужденность составляет помеху становлению личности, ведет в тупик изолированности и капитуляции перед социумом: быть личностью — «значит соглашаться с чем-то, присоединяться к чему-то», т. е. ценить нечто за пределами собственной индивидуальности. Удел человека, утверждал философ, — «вовлеченное существование»; «личность — это движение бытия к бытию». Мунье определяет личность как «живую активность самотворчества, коммуникации и единения с другими личностями»6. Сходные мысли выражены в ранней работе М. М. Бахтина «К философии поступка», опорные понятия которой — «поступающее сознание», «участное мышление», «долженствующая причастность».
1 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 79.
2 Бердяев Н. А. Царство Духа и Царство Кесаря. М., 1995. С. 317.
3 О месте и роли ценностных ориентаций в жизни человека см.: Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1994. С. 200—202.
4 Гартман Н. Старая и новая онтология (1949)//Историко-философский ежегодник’ 88. М., 1988. С. 323.
5 Лосский Н. О. Ценность и бытие//Лосский Н. О. Бог и мировое зло. М., 1994. С. 284.
6 Мунье Э. Манифест персонализма. М., 1999. С. 462, 494.
Наряду с ответственно-свободной вовлеченностью индивида в мир «не-я» в составе личностного бытия глубоко значима активность самосознания, и прежде всего — область обязанностей человека перед самим собой. Мир самосознания индивида включает в себя интуицию совести (А. А. Ухтомский) и устремленность к самоактуализации (опорное понятие видного психолога США А. Маслоу), которая связана прежде всего с выбором «точки приложения сил», оптимальной для данного индивида и данной жизненной ситуации1.
Проявляя себя как личность, человек, с одной стороны, живет в мире неких аксиом, которым сохраняет (или стремится сохранить) верность, а с другой — находится в состоянии нескончаемого становления и остается незавершенным, открытым для новых впечатлений и переживаний, суждений и поступков. Личность, по словам Н. А. Бердяева, «есть неизменность в изменении». Ей присуща верность «основоположной установке ценностей». И изменения «превращаются в измену», разрушающую личность, если подобная верность отсутствует. Индивид как личность, которая есть не данность, а задание, достигает «единства и цельности на протяжении всей жизни»2.
Ярко и полно воплощенное в поступках личностное начало делает жизнь индивида безусловно серьезной, напряженно трудной, подверженной опасностям в большей мере, чем «безликое», пассивно-податливое пребывание в реальности. По словам Т. Манна, быть в полном смысле слова человеком «трудно и благородно»3. Вместе с тем личностное существование не только не исключает игровое начало (об игре см. С. 70—71) и сопутствующие ему артистическую легкость, веселость, смех, но и предполагает их наличие. Оно (в оптимальных вариантах) свободно от того, что вслед за Бахтиным именуется «односторонней серьезностью», и знаменует жизненное воплощение синтеза подлинно ответственной серьезности и игровой легкости, ярчайшее свидетельство чему — творчество А. С. Пушкина и сам облик поэта.
1 Ухтомский А. А. Заслуженный собеседник. Этика. Религия. Наука. Рыбинск, 1997. С. 103.
2 Бердяев Н. А. Царство Духа и царство Кесаря. С. 5, 13.
3 Манн Т. Соч.: В 10 т. Т. 10. С. 494.
Личностное существование — это «удел» не одних только выдающихся и снискавших широкую известность людей (последние могут быть и обделены атрибутами личности). Личностное начало явлено (и порой весьма ярко) не только в тех, кто склонен к умственной рефлексии и обладает широтой кругозора, но и в человеке «простого сознания» (формула, примененная Д. Е. Максимовым к лермонтовскому Максиму Максимычу и подобным ему персонажам отечественной классики). Вспомним толстовского Каратаева, жизнь которого отмечена неуклонным и твердым самостояньем: Платон решает пойти в солдаты вместо многосемейного брата; налаживает повседневную жизнь в условиях французского плена, проявляя при этом чуткое (внимание ко всему вокруг (сказавшееся, в частности, в словах утешения Пьеру, который был потрясен виденным им расстрелом). По верной мысли М. М. Пришвина, личность может и не обладать масштабностью, явленной в той или иной сфере деятельности, оставаться неприметной, рядовой, «маленькой», «но она всегда цельная и представительная»1.
Заметим, что в «посленицшеанскую» эпоху (особенно — в экзистенциалистской философии и литературоведении этой ориентации) широко распространено и иное понимание личности, нежели обозначенное нами. Эго — человек, полностью отчужденный от окружающей его реальности, от социума, природы и миропорядка, непрестанно ищущий смысл существования или вовсе его отрицающий, пребывающий в состоянии перманентного выбора жизненных стратегий, свободный не только от стереотипов своей среды, но и от «традиционалистской связанности» и религиозных верований (для подобных людей, как и для Ницше, «небеса пусты»). Так понятая личность восходит к предварившему Новое время Возрождению. В этом русле — концепция известного культуролога Л. М. Баткина, который полноту художественной явленности личности усмотрел в образах байроновского Каина, лермонтовского Демона, Сизифа у А. Камю, Адриана Леверкюна из «Доктора Фаустуса» Т. Манна. Персонажи, подобные князю Мышкину и Алеше Карамазову у Достоевского, при этом рассматриваются как весьма жалкие существа, которые лишь «путаются под ногами» у других, более значительных лиц2. Здесь личность мыслится как непременно исключительный, выдающийся индивид, бунтующий против всего и вся, что представляется далеко не бесспорным.
XX век, не без оснований именуемый «эрой подозрений» (о разоблачительной герменевтике см. С. 132—133), ознаменовался также появлением концепций, с порога отвергающих личностное начало. Их можно назвать антиперсоналистскими. Подобные воззрения давали (и дают) о себе знать не только в философии, но и в художественной сфере. По словам И. П. Смирнова, современная литература в ее постмодернистской ветви тяготеет к тому, чтобы воспроизводить человеческую реальность как чудовищную: авторы «концептуализируют субъекта как ничем не контролируемую «машину желаний» <...>, как механико-органического монстра»3.
1 Пришвин М. М. Дневники. 1920—1922. М., 1995. С. 190.
2 См.: Баткин Л. М. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности. М., 1989. С. 232-233.
3 Смирнов И. П. Эволюция чудовищности (Мамлеев и др.)//Новое лит. обозрение. 1991. № 3. С. 305.
Истоки и корни личностного начала, резко активизировавшегося на протяжении двух последних столетий, таятся в весьма далеком прошлом. Фундамент для становления личности заложен в исторически ранних сообществах, о чем свидетельствует прежде всего обряд инициации: юноша приобщался к нормам жизни своего племени, включался в мир обязанностей перед ним. При этом, как отмечает английский исследователь, люди в составе родоплеменных сообществ были не только исполнителями социальных ролей, но и неповторимыми индивидами «со своим стилем и душой каждый»1. Однако зона свободы человека в рамках жесткой ритуальной упорядоченности жизни была еще невелика.
Собственно как личность с ее атрибутами, обозначенными выше, человек стал проявлять себя значительно позже. В составе европейской культуры процесс становления и упрочения личностного начала шел на протяжении ряда веков. Античность (хотя она знала и Сократа, и софокловскую Антигону) представляла себе человека прежде всего не как свободно-ответственного субъекта, а как «живую вещь», всецело подвластную судьбе2. Новые возможности и перспективы для становления личности дало христианство, что явственно сказалось уже в средние века. «Христианство, — отмечал русский философ начала XX столетия, — никогда не подчеркивало идеи личности, не муссировало этого понятия,— но подлинное утверждение личности заключалось во всех его чаяниях и велениях»3. Существенными рубежами упрочения личностного начала были эпохи Возрождения и романтизма. Искусство и художественная литература на протяжении Нового времени все более активно осваивали человеческую жизнь в ее личностном измерении.
1 Тэрнер В. Символ и ритуал. М., 1983. С. 12.
2 Лосев А. Ф. История античной эстетики: Итоги тысячелетнего развития. Кн. 1. С. 277, 503-508.
3 Мейер А. А. (А. Ветров) Во что сегодня верит Германия? Пг., 1916. С. 29.
В этот процесс в XIX в. с беспрецедентной целеустремленностью включилась русская литература. Опыты «самостоянья» человека здесь предстали как исполненные глубочайшего драматизма и связанные с заблуждениями, разочарованиями, страданиями. Едва ли не центр персонажной сферы отечественной литературной классики составили лица, притязающие на статус личности и действительно обладающие богатым личностным потенциалом, но его недостаточно реализующие (так называемые «лишние люди» — от Онегина до Версилова) или идущие дорогой к тупику (Раскольников, Иван Карамазов у Достоевского). С подобного рода персонажами русские писатели сопоставляют личностей состоявшихся. Их «классическим архетипом» является лирический герой стихотворений и романа в стихах Пушкина, в этом же ряду — Моцарт в одной из его маленьких трагедий и (совсем в иной вариации личностного существования) Гринев и Маша Миронова в «Капитанской дочке». Назовем и таких персонажей, как Рыжов в рассказе «Однодум» и Савелий Туберозов в «Соборянах» H. С. Лескова, Пьер Безухов и Левин у Л. Н. Толстого, Алеша Карамазов у Ф. М. Достоевского, Алексей Турбин и Мастер у М. А. Булгакова, доктор Живаго у Б. Л. Пастернака. Вспомним также лирическую героиню стихотворений и поэм А. А. Ахматовой.
Как видно, личностное начало становится предметом широкого художественного освоения на протяжении последних двух столетий, начиная с эпохи романтизма. Говоря в этом ракурсе о русской литературной классике, философы и литературоведы (Н. А. Бердяев, еще более —С. А. Аскольдов1, а также М. М. Бахтин) обращаются прежде всего к романам Достоевского. «Рождение Достоевского из Гоголя, личности из характера»2. Корректируя эту бахтинскую формулу, заметим, во-первых, что едва ли не максимум явленности личностного начала в отечественной классике запечатлело творчество Пушкина. Во-вторых, художественное освоение человеческой реальности в ее личностном измерении не только не исключает, но и предполагает воссоздание характеров персонажей, лирических героев, рассказчиков-повествователей.
1 См.: Аскольдов С. А. Религиозно-этическое значение Достоевского//Ф. М. Достоевский. Статьи и материалы. I. Пг., 1922. С. 2—3.
2 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. С. 324.
* * *
Термины «подражание» и «символизирование», «тип», «характер» и «личность», как видно, констатируют разные аспекты связей искусства с внехудожественной реальностью. Но они недостаточно ориентируют научную мысль на универсальную, собственно теоретическую характеристику познавательной стороны художественных произведений. Эту ответственную миссию в искусствоведении XX в. берет на себя термин «тема» (тематика), к которому мы и обратимся.