Значимость для искусства и литературы смеха и всего с ним связанного трудно переоценить. Смех как грань сознания и поведения человека, во-первых, является выражением жизнерадостности, душевной веселости, жизненных сил и энергии и при этом — неотъемлемым звеном доброжелательного общения (вспомним толстовских Николая и Наташу Ростовых в доме дядюшки после охоты). И, во- вторых, смех — это форма неприятия и осуждения людьми того, что их окружает, насмешка над чем-либо, непосредственно-эмоциональное постижение неких противоречий, нередко связанное с отчуждением человека от того, что им воспринимается. Этой стороной смех связан с комическим (от др.-гр. «комос» — деревенский праздник). О комическом как источнике смеха (прежде всего насмешливого) писали много (Аристотель, Кант, Чернышевский, А. Бергсон), разумея под ним некое отклонение от нормы, нелепость, несообразность; промах и уродство, не причиняющие страданий; внутреннюю пустоту и ничтожность, которые прикрываются притязаниями на содержательность и значимость; косность и автоматизм там, где нужны поворотливость и гибкость1.
На ранних этапах истории человечества смех наиболее ярко обнаруживал себя в составе праздничных ритуалов. В книге М. М. Бахтина о Ф. Рабле карнавальный смех обрисован как весьма существенная грань культуры разных стран и эпох. Ученый охарактеризовал этот смех как всенародный (создающий атмосферу всеобщего единения на почве жизнерадостного чувства), универсальный (направленный на мир в его вечном умирании и возрождении, и прежде всего — на его материально-телесную сторону) и амбивалентный (составляющий единство утверждения неисчерпаемых сил народа и отрицания всего официального как государственного, так и церковного: всяческих запретов и иерархических установлений), главное же — как выражающий и осуществляющий свободу и знаменующий бесстрашие. Карнавальному мироощущению, по Бахтину, присущи веселая относительность, пафос смен и обновлений, релятивизация мира. И в этом просматриваются черты сходства между бахтинской карнавальностью и Ницшевым дионисийством.
Концепция карнавального смеха (книга о Рабле была опубликована в 1965 г.) оказала большое и, несомненно, благотворное воздействие на культурологию, искусствоведение и литературоведение последних трех десятилетий, порой вызывая и критику. Так, обращалось внимание на не учтенную Бахтиным связь карнавальной «раскованности» с жестокостью, а массового смеха с насилием2.
1 О смехе в аспекте философско-эстетическом см.: Рюмина М. Т. Эстетика смеха. Смех как виртуальная реальность. М., 2003.
2 См.: Аверинцев С. С. Бахтин, смех, христианская культура//М. М. Бахтин как философ. М., 1992. С. 13—14.
В противовес бахтинской книге говорилось, что смех карнавала и повестей Рабле —сатанинский1. Горестный, трагический подтекст книги Бахтина о Рабле, создававшейся в 1930—1940-е годы, явственно обнаруживается в недавно опубликованной рукописи ученого, где говорится, что жизнь по своей сути (во все времена) пронизана преступностью, что «тона любви» в ней заглушены и лишь «время от времени звучат освобождающие тона сатурналий и карнавала»2.
С течением исторического времени возрастает культурно-художественная значимость смеха, выходящего за рамки массовой и ритуализованной праздничности, смеха как неотъемлемого звена повседневности — частной жизни и индивидуального общения людей. Установлено, что уже у первобытных народов смех, «привечая каждого», символизировал «дружественную и добрую компанию»3. Подобный смех (его правомерно назвать индивидуально-инициативным) тесными узами связан с непринужденным, доверительным общением немногих, с живой беседой, прежде всего с тем, что друг Пушкина П. А. Вяземский назвал «сообщительной веселостью». Он присутствует в литературе разных стран и народов. В этом отношении знаменательны и диалоги Платона (в особенности «Федон», где Сократ накануне своей казни «улыбчиво» беседует и шутит со своими учениками), и повествовательная ткань таких произведений Нового времени (очень разных), как «Жизнь и мнения Тристама Шенди, джентльмена» Л. Стерна, «Евгений Онегин» Пушкина, «Василий Теркин» Твардовского, и поведение ряда героев отечественной классики (вспомним, к примеру, опоэтизированную Пушкиным склонность Моцарта к легкой шутке или неизменную улыбчивость князя Мышкина у Достоевского).
Смех как достояние индивида может иметь самый разный характер. Здесь есть место и шутке, которая дружественна серьезности, и блистательному остроумию, и иронической насмешливости, и философскому (универсальному) юмору, который выражает чувство «сродства с целым человечеством» и «кроткое терпимое отношение к людям» (об этом писал в начале XIX в. Жан-Поль). Такой юмор «требует духа поэтического», «существует для немногих». Он преломляет «высший взгляд на мир», благим образом смягчает, расслабляет человека, примиряет его с несовершенством бытия, позволяет ему избавиться от того, что позже стали называть односторонней серьезностью — от «патетического с его напряженностью»4.
1 См.: Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978. С. 592. Бонецкая Н. К. Бахтин глазами метафизика//Диалог, карнавал, хронотоп. 1998. № 1 (22).
2 Бахтин М. М. Дополнения и изменения к «Рабле»//Вопр. философии. 1992. № 1. С. 156, 140.
3 См.: Тэрнер В. Символ и ритуал. М., 1983. С. 177—178.
4 Жан-Поль. Приготовительная школа эстетики. М., 1981. С. 167, 152, 153.
Индивидуально-инициативный смех может иметь и отчуждающе-насмешливый характер. Для его характеристики традиционно используется термин ирония. Ироническая настроенность по отношению ко всему окружающему, к образу жизни людей и их привычкам была присуща древнегреческим киникам (V—IV вв. до н. э.) с их склонностью к эпатажу, злобному цинизму, уличным скандалам1. Воинствующе нигилистический смех киников отдаленно, но достаточно явственно предварил ироническую настроенность произведений Ф. Ницше. В поэме «Так говорил Заратустра» мы читаем: «Я велел людям смеяться над их великими учителями добродетели, над их святыми и поэтами, над их избавителями мира». О себе философ писал: «Я не хочу быть святым, скорее шутом. <...> Может быть, я и есмь шут»2. От смеха киников тянутся нити и к формам поведения футуристов начала нашего века, а еще более — к ныне широко распространенному «черному юмору».
Значительное явление культуры и искусства Нового времени — романтическая ирония. По мысли Ф. Шлегеля, способность к иронии возвышает человека над противоречиями бытия, и в частности над «низменной прозой» повседневности. Приписывая собственный взгляд на мир Сократу, Шлегель замечал, что «ирония подсмеивается над всем миром». Говоря об иронии, он утверждал также, что «в ней все должно быть шуткой и все всерьез, все чистосердечно откровенным и все глубоко скрытым», что «ирония — это ясное сознание вечной подвижности, бесконечно полного хаоса»3. О двойственности иронии, помогающей человеку открыть для себя «божественную идею», а вместе с тем способной уничтожить то, «чему она сама же дала видимость жизни», писал несколько позже К.-В.-Ф. Зольгер4.
Подобного рода универсальная ирония, будучи окрашена в трагические тона, присутствует в творчестве писателей символистского круга (А. Блок, А. Белый). Апология тотального философического смеха присуща современным гуманитариям структуралистской и постструктуралистской ориентации. Так, М. Фуко (Франция) в книге 1966 г. утверждал, что ныне «мыслить можно лишь в пустом пространстве, где уже нет человека», что желание думать и говорить о человеке есть «несуразная и нелепая» рефлексия, которой «можно противопоставить лишь философический смех»5.
Иронический взгляд на мир способен освобождать человека от догматической узости мышления, от односторонности, нетерпимости, фанатизма, от попирания живой жизни во имя отвлеченного принципа. Об этом убедительно говорил Т. Манн6.
1 См.: Антология кинизма. М., 1984.
2 Ницше Ф. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 141, 762.
3 Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика: В 2 т. М., 1983. T. 1. С. 286—287, 360.
4 Зольгер К.-В.-Ф. Эрвин. Четыре диалога о прекрасном и об искусстве. М., 1978. С. 382.
5 Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. М., 1977. С. 438.
6 См.: Манн Т. Искусство романа //Манн Т. Собр. соч.: В 10 т. Т. 10. С. 277—278; См. также: Mann T. Ironie und Radikalismus//Ironie als literarisches Phânomen. Kôln, 1973.
Вместе с тем «ирония без берегов» может вести в тупик нигилизма, бесчеловечности, обезличенности, что болезненно ощущал Ф. Ницше: «Привычка к иронии <...> портит характер, она придает ему постепенно черту злорадного превосходства <...>, начинаешь походить на злую собаку, которая, кусаясь, к тому же научилась и смеяться»1. О негативном потенциале тотальной иронии писали А. А. Блок в статье «Ирония» (1908), характеризуя ее как болезнь, буйство, кощунство, результат опьянения, как симптом утраты человеческого в человеке; в 1918 г.— С. Н. Булгаков («Теперь выигрышное время для иронии и злорадства»)2. Ирония, не знающая границ, и в последующие десятилетия нередко «оборачивалась» тотальным отрицанием человеческого в человеке.
Наряду с универсальной иронией, направленной на мир и человеческую жизнь в целом, существует (и является весьма продуктивной для искусства и литературы) ирония, порождаемая восприятием и осмыслением конкретных, локальных и одновременно глубоко значимых противоречий исторического бытия. Именно такого рода ироническая настроенность присутствует в произведениях сатирических3.
1 Ницше Ф. Соч.: В 2 т. T. 1. С. 411. См. также: Киркегор С. О понятии ирония//Логос. 1993. № 4. Здесь противопоставлены одна другой ирония «в ее дикой, разрушительной бесконечности» и ирония «сдержанная, обузданная»; «свое истинное значение» и законность обретает лишь последняя, она «чрезвычайно важна для того, чтобы сделать частную жизнь здоровой и истинной» (с. 195, 197).
2 Булгаков С. Н. На пиру богов//Из глубины: Сборник статей о русской революции. М„ 1991. С. 96.
3 См.: Поспелов Г. Н. Проблемы исторического развития литературы. М., 1972. С. 136-138.