Словом «художественность» («художественное») обозначается, во- первых, включенность произведений (текстов) в сферу искусства или, по крайней мере, причастность к ней; во-вторых — их достоинство, т. е. ценностный аспект, о котором и пойдет речь. Как это явствует из сказанного, творения искусства обладают прежде всего эстетической ценностью и без нее непредставимы. В то же время они имеют самое прямое отношение к иного рода ценностным сферам, как универсальным, так и локальным (о них см. с. 31— 32). Об этом, прибегая к разным понятиям и словам, мыслители XIX—XX вв. говорили весьма энергично и настойчиво. По утверждению Н. В. Станкевича, «искусство живет с духом и из духа и переживает с ним все судьбы его»4.
4 Станкевич Н. В. Об отношении философии к искусству. С. 104.
Философу-романтику как бы вторит современный ученый: «свобода — первое условие существования искусства», а его «душа» —это «стремление к человечности»1.
Для художественного творчества неблагоприятна установка на его изоляцию от внеэстетической реальности. Представление об искусстве как надменно отрешенном от бытия подверг убедительной критике Н. А. Бердяев. Он утверждал, что нельзя человека-творца превращать в раба автономного искусства, что свобода художника не может быть беспредметной: «Все сферы человеческого творчества <...> имеют единое духовное питательное лоно», и искусство есть не просто «звуки сладкие», а служение, оно «предполагает призвание, призвание же есть <...> зов к сверхличному»2.
«Незамкнутость» в области собственно эстетической — важнейший атрибут искусства. По справедливым словам известного немецкого философа первой половины XX в. Н. Гартмана, «тайна всякого великого искусства является “надэстетической”»3. В подобном же роде высказывался М. М. Бахтин: в художественных созданиях «нужна внеэстетическая весомость содержания», т. е. «познавательно-этического момента» — всего того, что воплощается эстетически. По словам ученого, в искусстве «действительность познания и этического поступка» подвергается «художественному оформлению»4. Творения искусства, говоря иначе, являют собой некие органически возникающие и нерасторжимые «сплавы» эстетического и иных ценностных начал. Художественные произведения ценны в качестве свидетельства о преломленной в них реальности, а также об авторе как индивиде с присущими ему воззрениями и интуициями, нравственными достоинствами, заблуждениями и ограниченностью, непоследовательностью и колебаниями и т. п. Знаменательны слова Г. П. Федотова о том, что правомерен подход к искусству «не как к сфере чисто эстетической, а как к свидетельству (курсив мой. — В. X.) о целости и скудости человека, о его жизни и гибели»5. В этом же русле известное суждение Достоевского о сообщенной в «Дон Кихоте» «глубочайшей тайне человечества», о воссоздании в нем «напрасной гибели <...> великих и благороднейших сил». Автор «Братьев Карамазовых» считает роман Сервантеса «самой грустной книгой из всех, созданных человечеством». Это, по его выражению, «последнее и величайшее слово человеческой мысли», глубочайшее свидетельство о «жизни на земле» и завершающее высказывание о ней6. Искусство, заметим в дополнение к приведенным высказываниям Достоевского, говорит (и в этом его неоспоримая ценность) о богатстве, сложности и противоречивости социально-культурного опыта человечества, о его эпохальной и национально-региональной разнокачественности.
1 Карельский А. В. От героя к человеку: Два века западноевропейской литературы. М„ 1990. С. 387, 354.
2 Бердяев Н. А. Литературное направление и «социальный заказ»//Бердяев Н. А. О русских классиках. М., 1993. С. 328—330.
3 Гартман Н. Эстетика. М., 1958. С. 331.
4 Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении. (Бахтин под маской. Маска вторая). С. 34, 36, 32.
5 Федотов Г. П. Борьба за искусство//Вопр. литературы. 1990. № 2. С. 215.
6 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., 1984. Т. 26. С. 25; Л., 1981. Т. 22. С. 92.
Бесконечно разнообразные художественные свидетельства о вне- зстегической реальности отнюдь не являются беспристрастно-констатирующими: они имеют оценивающий характер, взывают к живому, активному душевному отклику (напомним сказанное о типах авторской эмоциональности — с. 75—88) и благодаря этому интенсивно воздействуют на слушателей, читателей, зрителей.
В составе «внеэстетических» функций искусства весьма существенно воздействие произведений на нравственное чувство воспринимающих. Будучи явлением культуры, которая в конечном счете служит жизнесохранению и жизнеобогащению, верное своему назначению искусство таит в своих недрах просветляющее и гармонизирующее начало, неустанно его обнаруживая. Происходит это потому, что в художественных творениях реальность с ее диссонансами и негативными явлениями постигается в свете высших ценностей.
Очищение и примирение, которые несет искусство, Аристотель в своей «Поэтике» назвал катарсисом. (Заметим, что это слово обрело статус термина позже, у толкователей аристотелевского трактата.) Понятие о катарсисе сохраняет свое значение и в нашем столетии. Так, Л. С. Выготский утверждал, что катарсис является своего рода «разрядкой» — освобождением от негативной эмоции, которую способен вызвать предмет изображения1. Обсуждая творчество Гете, Д. Лукач утверждал, что катарсис знаменует не только примирение и успокоение, но и возбуждение нравственного импульса. Он говорил о «катарсически-этическом» воздействии искусства2.
Катарсис присутствует и в трагедиях (об этом — у Аристотеля), и в иных жанрах, в том числе смеховых (по Бахтину, карнавальный смех катарсичен). Но он ослаблен или вовсе отсутствует в тех произведениях, где царят безысходный скепсис и тотальная ирония, где выражается радикальное неприятие мира (например, повести и рассказы Ф. Кафки, «Тошнота» Ж.-П. Сартра, произведения «театра абсурда»). Отвержение катарсиса рядом деятелей искусства XX в. (Б. Брехт, например, считал катарсис «сущим варварством») было предварено Ницше, который утверждал, что наслаждение от трагедии надо искать «в чисто эстетической сфере», не захватывая областей «сострадания, страха, нравственного возвышения», и называл катарсис патологическим разряжением, считая его некоей мнимостью 3.
1 См.: Выготский Л. С. Психология искусства. М., 1986. С. 268—271.
2 См.: Лукач Д. Своеобразие эстетического: В 4 т. М., 1986. Т. 2. С. 431.
3 См.: Ницше Ф. Сон.: В 2 т. T. 1. С. 154, 146.
Как видно, в художественных произведениях XX в., наряду с катарсическим началом, присутствует другое, инонаправленное, устрашающее. По словам Д. С. Лихачева, в кризисных ситуациях у людей искусства появляется потребность «освободить хаос, дать ему волю». При этом «само искусство пугает, как пугает действительность. Где остановиться? Где получить передышку?»1. Здесь один из наших ведущих ученых ставит (не давая на него ответа) один из кардинальных и болезненно напряженных вопросов современной художественной культуры. Заметим в этой связи, что в творениях искусства, которые стали вечными спутниками человечества, катар- сическое начало неизменно присутствует.
Имеет место оно и в той ветви литературы нашего века, которая с беспощадной жесткостью высвечивает бедствия, ужасы, катастрофы, обрушившиеся на бесчисленные множества людей. Таково творчество В. Т. Шаламова, в одном из стихотворений которого сказано: «Эти слезы — очищенье,/Их также «катарсис» зовут» («Мне не сказать, какой чертою...»)2.
1 Лихачев Д. С. Заметки об истоках искусства//Контекст-1985. М., 1986. С. 19.
2 Понятие катарсиса применительно к современному искусству обосновано в: Волкова Е. В. Трагический парадокс Варлама Шаламова. С. 9—28. (Гл. 2. Трагическое и катарсис: классическое и неклассическое).
Катарсис правомерно охарактеризовать как воплощение веры художника в вечную сохранность и неистребимость ценностей, прежде всего нравственных.