Понятие «культура» — одно из важнейших в составе современного гуманитарного знания. Культура многоаспектна, что обусловило формирование разных, часто между собой не согласующихся культурологических концепций.
Широко бытует, во-первых, представление о культуре как явлении знаковом, семиотическом. Оно восходит к антропологии Э. Кассирера, который утверждал, что человек —это существо, создающее символы и ими оперирующее. В этом же русле — обоснованное Ю. М. Лотманом понимание культуры как «работающей семиотической структуры»3, как информационного механизма, воплощенного в текстах (о тексте в культурологическом аспекте см. с. 256—259).
3 Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров. Человек — текст — семиосфера. М., 1999 (англ.—1990). С. 3. Во введении к этой книге ученый с предельной четкостью подвел итоги своим многолетним семиотическим штудиям.
Во-вторых, культура трактуется как имеющая прежде всего регулятивную функцию и понимается как совокупность норм, ограничений, запретов. Подобный взгляд располагает отнестись к ней критически, что имело место у Ф. Ницше («Рождение трагедии из духа музыки», § 19), позже —у З. Фрейда («Недовольство культурой», «Будущее одной иллюзии»), Вяч. Иванова и М. О. Гершензона («Переписка из двух углов»), а также у С. Л. Франка («Крушение кумиров»),
И, наконец, в-третьих, весьма авторитетна и, на наш взгляд, наиболее плодотворна культурология, ориентированная на понятие ценность (см. с. 30—34). Она рассматривает знаковые (семиотические) и регулятивные (нормативные) феномены лишь как аспекты культуры. У истоков этой концепции — труды немецких философов рубежа XIX—XX вв., именуемых неокантианцами. «Культура — это совокупность объектов, связанных с общезначимыми ценностями», — писал Г. Риккерт1.
Аксиологически ориентированная культурология ярко представлена работами известного социолога Питирима Сорокина, который охарактеризовал культуру как «совокупность значений (подразумевается — явленных в знаках. — В. X.), ценностей и норм» и подчеркнул, что «именно ценность служит основой и фундаментом всякой культуры»2.
В свете этих суждений культура может быть охарактеризована как позитивно значимый аспект социума, как совокупность надындивидуальных ценностей, которые обретены (созданы) человечеством на протяжении его многовековой истории и наследуются, обогащаясь от поколения к поколению. Культура противостоит негативным, болезненным, «тупиковым» началам социальной жизни. По словам Ю. М. Лотмана, «в самой основе идеи культуры лежит существование другого, противостоящего ей мира». «Внекультурное пространство», полагал ученый, — это прежде всего области подсознания, внерациональности, мифологии, которые составляют мир «иррациональной антикультуры»3. К сказанному Лотманом добавим, что рациональные начала человеческой жизни и деятельности тоже нередко оказываются пребывающими во «внекультурном пространстве». Нет никаких оснований «включать» в сферу культуры такие новации нашего времени, как производство орудий массового уничтожения, разработка концепций тотального и насильственного преображения социальной жизни вкупе с опытами их практического осуществления, идеи защиты прав исключительной личности на преступления и жестокость. Подобного рода явления жизни общества по праву именуются «контркультурой». К тому же внерациональные начала жизни человека в своей весьма существенной части («зоркие инстинкты», «интуиция совести», по Ухтомскому), бесспорно, входят в область культуры, составляя ее фундамент.
1 Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. СПб., 1911. С. 62.
2 Сорокин Питирим. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 218, 429.
3 Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. T. 1. С. 9, 10, 32.
Состав культуры в ее аксиологически ориентированных теориях мыслится по-разному. В одних случаях (пальма первенства здесь принадлежит неокантианцам) она сводится к науке, философии, искусству, богословию, религиозному пророчеству, а также государственно-политической идеологии и техническому изобретательству в их позитивных проявлениях, т. е. к деятельности меньшинства: людей исключительных, выдающихся.
Вместе с тем бытует (хотя и не обращает на себя достаточного внимания) и иное, более широкое, свободное от элитарной ограниченности понимание состава культуры, сродное первоначальным значениям этого слова и их наследующее: culture (лат.) — возделывание, обработка, уход; земледелие, хлебопашество; почитание богов. О культуре души (cultrura animae) как облагораживании склонностей человека говорил Цицерон. Эта лексико-смысловая традиция наследуется и обогащается в ряде современных культурологически ориентированных работ, где принимается во внимание не только духовная культура в ее масштабных и общезначимых проявлениях, но также и культура материально-бытовая, главное же — культура поведения, т. е. бескрайне широкая область человеческих поступков, имеющих позитивную значимость. В составе культуры, по словам всемирно известного английского этнографа, важны прежде всего «формы разумного поведения», которые постоянно включены в традицию и опираются на опыт предков1.
Культура при таком широком ее понимании рассматривается как общая совокупность созидательной, отмеченной творческим началом деятельности человека и ее плодов, будь то возделанная почва, прирученные животные, досозданные человеком ландшафты, продукты ремесла, главное же — устойчивые формы жизнеустроения (материально-духовные). Обо всем этом Г. П. Федотов говорил как об «общей ткани жизни»1 2, требующей внимательного, бережного к себе отношения и ее умелого, осторожного достраивания (обогащения). «Ткань жизни» как одно из важнейших средоточий культуры слагается из форм мышления и поведения (межличностное общение), из установлений и привычек труда и заполнения времени досуга. Она создается цепью поколений и стимулирует культурные свершения в области искусства, науки, философии, которые, по словам известного русского историка, «избирают своим сосудом лишь долго осваивающиеся и насиженные гнезда»3. Эта жизненная ткань явлена прежде всего в повседневной жизни малых сообществ (семей и родов, общин, дружеских объединений, кружков, салонов и т. п.), а потому «малозаметна», но вместе с тем «насыщена творческими юз- действиями»4.
1 Малиновский Бр. Научная теория культуры (1941). М., 1999. С. 19.
2 Федотов Г. П. Ессе homo. О некоторых гонимых «измах»//Образ человека XX века. М„ 1988. С. 49, 58.
3 Гревс И. М. Очерки флорентийской культуры//Научное слово. 1905. № 1. С. 89.
4 Арсеньев H. С. Из русской культурной и творческой традиции. Fr. а. М, 1959. С. 9.
Приняв во внимание сказанное, согласимся с А А. Мейером, философом русского Серебряного века, безвидно продолжавшим работать и в России 1920—1930-х годов: культура включает в себя как обработку и совершенствование внешних условий жизни, природных и социальных («возделывание и украшение земли»), так и возделывание человеком самого себя ради «более высокого оформления его души <...> и физического облика»1.
При таком ее понимании сфера культуры безмерно широка, она пронизывает все и вся в человеческом существовании, включая в себя не только высокие образцы науки, искусства, философии, не только плоды религиозного, государственного и технического творчества, но также и повседневную работу людей едва ли не всех родов занятий. «Культура народа, — утверждал один из русских гуманитариев первой половины истекшего столетия,—слагается <...> из миллиона незаметных дел, которые в сумме образуют великое и гармоническое целое. <...> Устройство помойных ям есть такое же культурное дело, как исследование спектра звезд» (А. А. Золотарев, письмо 1903 года)2.
Разумение культуры как общего дела и достояния всех живущих присутствует в трудах многих мыслителей XX столетия. Назовем Э. Мунье, главу французских персоналистов, А. Швейцера как поборника этически ориентированной философии, которая обосновывала идею благоговения перед жизнью, историков Школы «Анналов», рассматривающих судьбу культуры не в качестве смены идеологий или цепи открытий в области науки, искусства, философии, а как историю «ментальностей» и «структур повседневности», которые обладают стабильностью и эволюционируют весьма медленно. Здесь изучаются «разлитые в определенной среде умонастроения, неявные установки мысли и ценностные ориентации, автоматизмы и навыки сознания»3. Из числа русских мыслителей в подобном же русле разрабатывали культурологию (помимо уже названных) М. М. Бахтин с его философией поступка, А. А. Ухтомский как создатель теории доминанты на другое лицо и ряд философов близкого нам времени (Г. С. Батищев, Ю. Н. Давыдов и др.).
1 Мейер А. А. Философские сочинения. С. 155.
2 Лит. обозрение. 1992. № 2. С. 100.
3 Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993. С. 10—11.
В богатом и многоцветном мире культуры искусство занимает особое, неоценимо важное место: оно не может быть заменено чем- то иным. «Каналы связи» художественной литературы с иными формами культуры многочисленны и разнородны, о них будет вестись речь на протяжении всей нашей книги. Сейчас мы остановимся лишь на проблеме иерархической соотнесенности искусства с другими феноменами культуры.
Роль и значение искусства в разных социально-исторических ситуациях понимались по-разному. Неоднократно получал распространение взгляд, согласно которому искусство — это явление зависимое, подчиненное, служебное: по отношению к государству (эстетика Платона1), к религии и морали (Средневековье как эпоха господства церкви), к данностям рассудка (рационализм классицизма и Просвещения), к научному знанию (позитивизм писаревского толка), к официальной политической идеологии (что имело место в нашей стране 1930—1950-х годов). Вряд ли стоит доказывать односторонность и историческую исчерпанность подобных представлений. Ныне они воспринимаются как догматически узкие и враждебные художественной культуре. С течением времени становилось все яснее, что искусство обладает независимостью (пусть и относительной) от иных явлений общественной жизни, что оно имеет свое, особое предназначение, что его свобода нуждается в защите от посягательств извне.
Уникальность, самоценность и свобода искусства были провозглашены немецкой эстетикой рубежа XVIII—XIX вв. (Кант, иенские романтики), оказавшей сильное влияние на последующую художественную культуру, в том числе русскую. Мыслители и поэты эпохи романтизма подчеркивали, что искусство обладает огромной и благой силой воздействия на духовную жизнь индивида, общества, человечества. Как отмечает современный ученый, «живописцы, музыканты, поэты представлялись романтическому сознанию <...> вождями, учителями, порой даже прямыми законодателями человечества, способными могущественно влиять на процесс общества, на жизнь народа»2.
Защита и обоснование самостоятельности искусства составили огромную заслугу романтизма. Вместе с тем мыслители и художники романтической ориентации порой преувеличивали возможности и общественную роль художественной деятельности, ставили искусство над иными формами культуры, включая науку и философию. «Философия, — писал Шеллинг,— достигает величайших высот, но в эти выси она увлекает как бы частицу человека. Искусство же позволяет целостному человеку добраться до этих высот»3. Романтики предавались грезам о водворении художниками рая на земле, провозглашая своего рода утопию — миф о всесилии искусства и его жизнетворческом всемогуществе. Этот миф оказался живучим. Он продолжал существовать и в послеромантические эпохи, в частности в символистской эстетике. «Искусство наших дней, — утверждал Ф. Сологуб,— осознает свое превосходство над жизнью и природой»4. Защита самостоятельности искусства, как видно, неоднократно оборачивалась его односторонней апологией, порой агрессивной. Иерархическое возвышение искусства над всем и вся обозначается термином «искусствоцентризм». Последний так или иначе сопряжен с эстетизмом, о котором шла речь выше.
1 См.: Лосев А. Ф. История античной эстетики: Высокая классика. С. 177—178.
2 Маркович В. М. Тема искусства в русской прозе эпохи романтизма//Искусство и художник в русской прозе первой половины XIX века. Л., 1989. С. 11.
3 Шеллинг Ф. Система трансцендентального идеализма. С. 396.
4 Сологуб Ф. Искусство наших дней//Русская мысль. 1915. № 12. С. 36.
Критика искусствоцентризма (одновременно и художественного творчества как такового) присутствует уже в романтической эстетике. Так, В.-Г. Ваккенродер утверждал (подобно Шеллингу), что «искусство представляет нам высочайшее совершенство» и что благодаря ему «жить на этой земле — блаженство»: «Господь, верно, созерцает <...> мироздание так же, как мы —творение искусства». В то же время в его книге «Фантазии об искусстве для друзей искусства» художественное творчество названо соблазном и запретным плодом, отведав который человек легко замыкается «в своем эгоистическом наслаждении и не имеет более силы протянуть руку помощи ближнему»: «Искусство дерзко вырывает крепко приросшие к душе человеческие чувства из священнейших глубин материнской почвы, искусно обрабатывает их и играет ими. Художник превращается в актера»1. В. А. Жуковский утверждал, что для поэта, призванного искать и находить «повсеместное присутствие духа Божия», «есть и страшное искушение, ибо в сей силе для полета высокого заключается и опасность падения глубокого»2.
Подобные мысли неоднократно выражались и в «послеромантические» эпохи. Так, в XX столетии настойчиво прозвучали предостережения от переоценки художественной деятельности, от ее безудержной апологии. По словам Г. П. Федотова, «искусство формирует личность и разрушает ее»: «В эпохи распада духовной иерархии», в ситуациях небрежения гуманистической культурой оно «становится одним из самых сильных ядов разложения»3. По мысли Ф. Дюрренматта, непомерные фимиамы искусству способны его задушить. «Влияние литературы и искусства на человеческое общество у нас, как и во всем мире, преувеличено», — утверждал В. П. Астафьев. И замечал, что это влияние имеет порой совсем не те формы, «какими хотелось бы нам их видеть и иметь»4. Подобные опасения выражались ранее Л. Толстым («Что такое искусство?») и М. Цветаевой («Искусство при свете совести»), а также А. Камю, который в докладе 1957 г. говорил: «Художник должен прежде всего ответить на вопрос <...> не является ли искусство в наши дни ненужной роскошью?»5
1 Ваккенродер В.-Г. Фантазии об искусстве. М., 1977. С. 69, 83, 179, 180.
2 Жуковский В. А. О поэте и современном его значении. Письмо к Н. В. Гоголю (1848)//Жуковский В. А. Эстетика и критика. М., 1985. С. 333.
3 Федотов Г. П. Четверодневный Лазарь (1936)//Вопр. литературы. 1990. № 2. С. 225-226.
4 Астафьев В. П. Зрячий посох: Книга прозы. М., 1988. С. 42.
5 Камю А. Бунтующий человек. С. 364.
Искусство (при всем том, что его значимость для человечества огромна и уникальна) не нуждается в иерархическом возвышении над иными формами человеческой деятельности, оно находится в ряду равноправных ему граней культуры (наука, философия, мораль, политика, нравственно-практическое сознание, межличностное общение, навыки трудовой деятельности и т. п.).
При этом формы культуры взаимосвязаны, ибо «действуют» на грандиозном общем поле, какова жизнь человечества. У них есть зоны схождений и почва для интенсивных дружественных контактов. И в частности, художественная деятельность не только активно взаимодействует с иными пластами культурного бытия и жизнью как целым, но и неизменно многое от них в себя впитывает.
Причастность искусства всему и вся составляет одну из важнейших его свойств и предопределяет емкость и глубину ответственности художника перед реальностью. Об этом говорили многие крупные писатели и ученые: в Германии — Т. Манн и Г. Гессе, в нашей стране — М. М. Бахтин (см. «Искусство и ответственность», а также «К философии поступка») и М. М. Пришвин, с горечью писавший о «литературно-демоническом самомнении» писателей, которое закрывает им «дверь в жизнь»1. Правомерно говорить о взаимной ответственности: деятелей искусства — перед жизнью, общества — перед искусством.
Человек формируется и самоопределяется на путях творческого приобщения к культуре в целом, наследуя ее традиции и осваивая ценности самого разного рода. И искусство в его высоких, достойных проявлениях — в тесном и прочном союзе с иными формами культуры — активно содействует «целостному духовному самоопределению личности»2. Оно дает человеку возможность остро ощутить и напряженно пережить собственную свободу и одновременно — свое единство с миром и его ценностями, вечными и непреходящими. Таково поистине великое предназначение художественного творчества.
1 Пришвин М. М. Дневник//Собр. соч.: В 8 т. Т. 8. С. 259. (Подобные суждения — на с. 64, 202.)
2 Поспелов Г. Н. Эстетическое и художественное. С. 256.