Ценность исторически ранней мифологии (как для давних эпох, так и для Нового времени, включая и нашу современность) огромна и бесспорна. Иначе обстоит дело с неомифологией (в особенности с той, что упрочилась в XX веке): она аксиологически неоднозначна, что неотвратимо порождает споры о природе и общественной роли мифов. Отношение мифологии к культуре как таковой, в частности к области познания и тому, что именуется разумом и истиной, понимается по-разному. Существуют два едва ли не полярных рода концепций. Первые — тотально критичны к мифу как общественно значимому явлению (они восходят к европейскому рационализму XVII—XVIII вв.). Вторые, напротив, акцентируют позитивную значимость мифологии. Такова традиция романтической философии и эстетики.
Яркий образец последовательного отвержения мифологизированного сознания — книга Р. Барта «Мифологии» (1957), где мифы характеризуются как «лжеочевидности», прячущие «идеологический обман», во власть которого невольно попадают люди, как только они берутся рассуждать и обобщать. Цель мифов, считает автор,— это «обездвижение» мира, его омертвление: миф навязывает обществу представление о реальности как извечно гармоничной, тем самым ее опрокидывая и опустошая1. Как видим, Барт понимает мифологию как фатально искажающую и обедняющую жизненную конкретику.
Аналогичным образом трактуется мифологизированное сознание в семиотическо-культурологических трудах Ю. М. Лотмана, ориентированных, по словам самого ученого, на научную традицию Аристотеля и Декарта. Здесь миф выводится за рамки культуры: противопоставляются одно другому пространства культурное (рационально-логическая сфера) и мифологическое (иррациональное)2.
Совсем иначе судят о мифологии, рассматривая ее как уникальную культурную ценность и при этом наследуя традицию эстетики романтизма, такие мыслители, как Г.-Ґ. Гадамер и Д. С. Лихачев. В статье Гадамера «Миф и разум» (1954) говорится, что научная и мифологическая картины мира не антагонисты, что «у мифа и разума общая, одинаковыми законами движимая история» и что они по сути дружественны и взаимодополняющи: «Миф не надо осмеивать как обман священников или бабьи россказни, а услышать в нем голос <...> мудрого прошлого». «Мифические чары», отмечает философ, внерациональны, но мифы — это отнюдь не произвольные фантазии, а носители собственных, вненаучных истин, которые «формируют великие духовные и нравственные силы жизни»3.
1 Барт Р. Избранные труды. Семиотика. Поэтика. М., 1989. С. 46, 118, 126, 111—112. Полный текст данного труда см. в: Барт Р. Мифологии. М., 1996.
2 См.: Лотман Ю. М. Семиотика культуры//Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Таллинн, 1992. T. 1. С. 15, 32.
3 Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. М., 1991. С. 97, 94, 98—99. Эти мысли получили развитие и обоснование в: Хюбнер К. Истина мифа (1983)/Пер. с нем. М., 1996.
В том же русле — суждение Д. С. Лихачева о мифе как «упаковке данностей», которая является благом и ценностью, «ибо упрощает мир <...> и наше поведение в мире». Говорится даже, что без «мифологизации данности» последняя «не может быть воспринята»1. В то же время отмечается, что существуют мифы, искажающие реальность, а потому негативно значимые. Таково, по словам ученого, представление о русской истории как средоточии извечной рабской покорности2. Тем самым констатируется ценностная неоднородность мифологии: бытующему в массовом сознании «туману мифов» противопоставляется достойная своего призвания мифология как необходимый и насущный феномен культуры, приближающий общество к истине.
Приведенные суждения о мифах как причастных познанию, мудрости, истине имеют весьма серьезные резоны. Вместе с тем высказывания Г.-Г. Гадамера и Д. С. Лихачева, на наш взгляд, нуждаются в некоторой корректировке. Далеко не всякий миф дружествен разуму, а упаковка упаковке рознь: великое множество мифов XX века таит в себе не истину, а заблуждения, порой весьма опасные. В одних случаях неомифология отмечена человеконенавистничеством, в других, напротив, гуманностью. Знаменательны слова Т. Манна по поводу его романа-мифа «Иосиф и его братья»: мифология, нередко служащая мракобесам для достижения их «грязных целей», должна проникнуться «идеями гуманизма»3.
1 Лихачев Д. С. Что есть истина?//Канун. Вып. 1. Русские утопии. М., 1995. С. 341 — 344.
2 Лихачев Д. С. Без тумана ложных обобщений (вместо предисловия)//Там же. С. 13.
3 Манн Т. Иосиф и его братья. Доклад//Л/оии Т. Иосиф и его братья: В 2 т. М., 1968. Т. 2. С. 903-904.
К тому же словосочетание «упаковка данностей» не выявляет специфических черт мифологии. Этой формулой правомерно называть результаты любого освоения людьми окружающей реальности: не одно только мифологическое, но также непосредственно-жизненное и собственно научное. Повседневная практика и научная деятельность устремлены к тому, чтобы «упаковки данностей» были наиболее прозрачными, чтобы они содействовали объемному, многоплановому видению и пониманию предмета (феномена) в его полноте, многообразии его свойств, в его неоднозначности. Про миф этого не скажешь: здесь преобладают схематизация объекта, придание ему упрощающей однозначности. Миф, как правило, не в ладах с богатством и разнообразием реальности, с ее многоцветностью и пестротой. Он не желает видеть оттенки и нюансы обозначаемого, его сложность, тем более — противоречивость. Схематизируя реальность, миф оказывается подобием синекдохи (часть мыслится и «подается» как целое), нередко помножаемой на гиперболу (подвергнутый мифологизации объект предстает укрупненно, броско, как бы плакатно). Именно этими чертами в близкие нам эпохи обладают «непрозрачные» мифологические «упаковки» объектов. Мифы содержат в себе и знание о предметах, феноменах, сущностях, т. е. истину (пусть и неполную), и односторонность разумения реальности, всяческие искажения и заблуждения. В мифологии, говоря иначе, истина интуитивных прозрений сочетается с рациональной недостаточностью.
Слагающаяся из мифов ценностно разнокачественных, мифология как целое, таким образом, побуждает отнестись к ней уважительно и бережно, а в то же время критически.