Новое время (сначала в Италии, позже во всех странах Западной Европы, а на протяжении двух последних столетий и в других регионах) ознаменовалось появлением и упрочением мифов иного рода, нежели прежние, исторически ранние. Мифотворчество ныне стало уделом не столько народов как целостностей, сколько отдельных общественных групп (как правило, привилегированных): порой мифы являются плодом деятельности отдельных лиц в области философии, науки, искусства, публицистики. Если прежде мифология составляла достояние общенародное, то ныне она принадлежит элитам и/или так называемому массовому сознанию, что порождает нескончаемые войны между мифами.
При этом неомифология, нередко именуемая вторичной, часто оказывается недолговечной. Она лишена устойчивости, стабильности, надэпохальной надежности исторически ранних мифов. Ослабляются связи новых мифов с преданием, их жизнь оказывается зависимой от сменяющих друг друга «веяний времени» и мод, что особенно характерно для XX столетия.
Во многом меняется и само содержание мифологии. Наряду с мироприемлющими мифами, преобладавшими ранее, получают широкое распространение (начиная с эпохи романтизма —по нарастающей) мифы утопические, отвергающие прошлое и настоящее человечества во имя светлого, идеального будущего, а также мифы пантрагические, тотально пессимистические и нигилистические. Эти весьма разнонаправленные мифы неотвратимо вступают в конфликт с исторически ранними мифологиями и с традиционными верованиями как таковыми, включая и монотеистические. Далеко не всегда они «ладят» между собой. Так, ренессансный миф о безграничных возможностях добивающегося счастья человека, поле действия которого — вселенная, а силы равны божественным, не согласуется с декартовского толка рационализмом, породившим миф о Разуме как сути и призвании человека, способного до конца познать реальность. Подобным же образом исключают друг друга мифы о «сверхчеловеке» (Ницше) и пролетариате как преобразователе мира и спасителе человечества (Маркс); о человеке как идущем «вперед и выше» (Горький) и о нем же как «виде хищных обезьян, постепенно заработавших на своем так называемом «духе» манию величия» (Т. Лессинг, один из сторонников «философии жизни»; начало XX в.). В последние десятилетия черты мифа порой обретают отвлеченные понятия. Так, в одних случаях (структуралистский вариант) структура мыслится как строго упорядоченная и равная самой себе, в других (постструктурализм, деконструктивизм), напротив, как не имеющая центра и аморфная. Постмодернистская концепция тотальной неупорядоченности мира порой находит формы выражения, родственные мифологической архаике. Так, в работе Ж. Делеза «Платон и симулякр» (1966) симулякр предстает как некое злобное, агрессивное существо, которое, танцуя, с предельной скоростью испускает губительные токи идей вечности и порядка, порождая в людях страх перед наказаниями.
Общественное сознание истекшего столетия более, чем в предыдущие века, подвластно мифологическим искажениям реальности. Об этом в предельно жесткой форме, имея в виду прежде всего утопические концепции своего времени, говорил в 1920-е годы А. А. Ухтомский: «Может быть, большинство человеческих теорий окажется “бредом”»1. Правомерно предположить, что и некоторые из ныне популярных научно-философских концепций со временем будут расценены как дань мифотворчеству, далеко не адекватному истине.
1 Ухтомский А. А. Интуиция совести. СПб., 1996. С. 440.
Одна из важных черт вторичной мифологии — широта ее тематики. Здесь не только бытийные универсалии, природа и далекое историческое прошлое, но и прямое обращение к жизненной конкретике, к близким временам, и в частности к современности. Упрочивается ряд мифов о сословиях и социальных группах, нациях и расах, которые нередко опасным образом оценочно поляризуются. Новое время знает также опыты мифологизации (опять-таки порой друг другу полярные) крупных исторических деятелей близкого времени (например, Петр I как достойный своего великого призвания основатель империи либо, напротив, как деспот и антихрист). К месту вспомнить также о мифологизации выдающихся философов и ученых, композиторов и художников, писателей и поэтов. Создаются мифы о литературных героях, как, например, о Дон Кихоте. Мифологизируются и отдельные исторические события, например происшедшее в России в октябре 1917 года. Созданию и упрочению одних мифов и низвержению других ныне активно содействуют средства массовой информации, наиболее «успешно» — телевидение (о нем см. с. 113—114).
В мифотворческих процессах (наряду с философами, учеными и, главное, их истолковывающими публицистами) участвуют творцы произведений искусства, и прежде всего писатели. Они, во-первых, так или иначе откликаются на современные мифы и, во-вторых, творят собственные. По мысли Шеллинга, «вечные мифы» рождены такими большими поэтами, как Данте, Шекспир, Сервантес, Гете: «Всякий великий поэт призван превратить в нечто целое открывающуюся ему часть мира и из его материала создать собственную мифологию»1. В литературе поры романтизма, как бы подтверждая это суждение, индивидуально-авторское мифотворчество предельно активизировалось. Стали создаваться произведения, во многом родственные исторически ранним мифам. Их правомерно назвать мифоподобными. Индивидуально-авторская мифология явила собой «свободное преломление» давних мифов в их эпохальном и национальном многообразии; прошлая мифология здесь подчинилась «задачам и целям собственного самовыражения писателей»2. Подобного рода неомифологизм дал о себе знать в творчестве И. X. Гёльдерлина, И. В. Гете (вторая часть «Фауста»), Дж. Г. Байрона («Манфред») и многих русских писателей эпохи романтизма, что убедительно показано в процитированной нами книге. Эта традиция была подхвачена XX столетием. Вспомним Т. Манна («Иосиф и его братья»), М. А. Булгакова («Мастер и Маргарита»), P. М. Рильке («Сонеты к Орфею»), В этом же ряду — поэтическое творчество Д. Л. Андреева и его трактат «Роза мира», являющийся мифом в прямом значении этого слова. Произведения названных авторов являют собой творческое наследование многовекового религиозного и мифотворческого опыта человечества.
Вместе с тем в составе литературной мифологии завершившегося столетия налицо решительное отвержение традиционных верований и мифов. Его правомерно назвать авангардистским в широком, культурологическом смысле слова3. Литература XX в. (как и иные виды искусства) активно отозвалась на Ницшевы мифы о Дионисе и «сверхчеловеке» (поэзия символизма), а также на социально-утопическую мифологию своего времени (М. Горький и В. В. Маяковский, их соратники и продолжатели). Преломилась в искусстве слова и тотально-скептическая, пантрагическая и нигилистическая мифология (проза Ф. Кафки, поэма «Бесплодная земля» T. С. Элиота; многое в творчестве писателей постмодернистской ориентации).
1 Шеллинг В. Ф. Философия искусства. СПб., 1996. С. 147.
2 Ходанен Л. А. Миф в творчестве русских романтиков. Томск, 2000. С. 18.
3 См.: Клине О. А. Три волны авангарда//Арион. 2001. № 3 (31).
Такова в предельно компактном и весьма приблизительном обозначении картина связей между неомифологией и литературой.