Круг чтения и, главное, восприятие прочитанного людьми разных общественных слоев весьма несхожи. Так, в русской крестьянской, а отчасти городской, рабоче-ремесленной среде XIX в. центром чтения была литература религиозно-нравственной направленности: книги по преимуществу житийного жанра, именовавшиеся «божественными». Жития святых (часто доходившие до народа в виде книжек, написанных вульгарно и безграмотно) читались восторженно и благоговейно. Житийный жанр, заметим, в эту пору не очень-то привлекал внимание образованного слоя, хотя и вызвал пристальный интерес Гоголя, Достоевского, Лескова.
В круг чтения народного читателя входили также книги развлекательного, авантюрного, иногда эротического характера, которые назывались «сказками» (знаменитые «Бова», «Еруслан», «Повесть о милорде Георге»). Подобные книги в народной среде бытовали весьма широко, но вызывали к себе пренебрежительное отношение и награждались нелестными эпитетами («побасенки», «побасульки», «чепуха» и т. п.). Однако и они в какой степени «оглядывались» научительную религиозно-нравственную словесность: идеал законного брака был непререкаем в глазах авторов, принципы морали в финальных эпизодах торжествовали.
«Высокая» же литература XIX в. дороги к широкому кругу читателей долгое время не находила (в какой-то мере исключением были пушкинские сказки, гоголевские «Вечера на хуторе...», лермонтовская «Песнь про <...> купца Калашникова»). В русской классике читатель из народа, как правило, видел нечто чуждое его интересам, далекое от его духовно-практического опыта, воспринимал ее по критериям привычной житийной словесности, а потому, обратившись к ней, часто испытывал разочарование. Так, в пушкинском «Скупом рыцаре» слушатели обращали внимание прежде всего на то, что Барон умер без покаяния. Не привыкшие к вымыслу в «неразвлекательных», серьезных произведениях, люди воспринимали изображенное писателями-реалистами как описание действительно имевших место лиц и событий1. Н. А. Добролюбов имел все основания сетовать, что творчество больших русских писателей достоянием народа не становится2.
Программу сближения народной культуры и культуры образованного слоя («господской») наметил Ф. М. Достоевский в статье «Книжность и грамотность» (1861). Он утверждал, что художественно образованным людям, стремящимся просветить всех иных, следует обращаться к читателям из народа не свысока (в качестве заведомо умных к заведомо глупым), но уважая их благодатную, ничем не стесняемую веру в справедливость, и при этом помнить, что к «господскому обучению» народ относится с исторически оправданной подозрительностью. Достоевский считал необходимым для России, чтобы образованная часть общества соединилась с «народной почвой» и приняла в себя «народный элемент»3. В этом направлении мыслили и работали народники и толстовцы в конце XIX в. Большую роль сыграли издательская деятельность И. Д. Сытина и толстовский «Посредник». Контакты народного читателя с «большой литературой» ощутимо упрочились.
1 См.: Анский С. А. (Раппопорт). Народ и книга: Опыт характеристики народного читателя. М., 1913. С. 69—75.
2 См.: Добролюбов Н. А. О степени участия народности в развитии русской литературы//Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9 т. М.; Л., 1962. Т. 2. С. 225—226.
3 См.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. и писем: В ЗО т. Л., 1979. Т. 19. С. 7, 18— 19, 41, 45.
XX век с его мучительными социально-политическими коллизиями не только не смягчил, но, напротив, обострил противоречия между читательским опытом большинства и художественно образованного меньшинства. В эпоху мировых войн, тоталитарных режимов, непомерной урбанизации (в ряде случаев насильственной) массовый читатель закономерно отчуждается от духовных и эстетических традиций и далеко не всегда получает взамен что-либо позитивно значимое. Об исполненной жизненных вожделений и потребительских настроений бездуховной массе писал в 1930 г. X. Ортега-и-Гассет. По его мысли, облик массового человека XX в. связан прежде всего с тем, что наступившая эпоха «чувствует себя сильнее, «живее» всех предыдущих эпох», что «она потеряла всякое уважение, всякое внимание к прошлому <...>, начисто отказывается от всякого наследства, не признает никаких образцов и норм»1. Все это, естественно, не располагает к освоению подлинного, высокого искусства.
Однако круг читаемых широкой публикой произведений в любую эпоху весьма широк и, так сказать, многоцветен. Он не сводится ко всяческим примитивам и включает в себя литературу, обладающую бесспорными достоинствами, и, конечно, классику. Художественные интересы так называемого «массового читателя» неизменно выходят за рамки тривиальной, низкопробной литературы, которая именуется массовой (о последней речь пойдет ниже).