Осип Мандельштам, виднейший представитель русского акмеизма и поэзии Серебряного века, поэт трагической судьбы, остро почувствовал в Батюшкове своего духовного собрата, что пронзительно передал в стихотворении «Батюшков» (1932). Это стихотворение — своеобразная прогулка с любимым поэтом, восхищение им и точное определение пафоса его поэзии, ее эмоционального воздействия:
Только стихов виноградное мясо
Мне освежило случайно язык75.
75 Мандельштам О. Стихотворения. Л., 1978. С. 166.
Образ молодого, бродящего, терпкого и искрящегося вина разлит в мехах батюшковской поэзии. Он придает ему особое ощущение молодости и в то же время мудрости, сладострастья высоких мыслей. В лексиконе его поэзии словообраз «сладострастье» едва ли не самый устойчивый и философски содержательный. Вот лишь несколько примеров из стихотворений разных лет: «Мы пили чашу сладострастья...» (К другу), «Души прямое сладострастье...» (Послание к Т<ургене>ву), «Души великих сладострастье...» (Счастливец), «О сладострастие... себя, всего забвенье!» (Мщение), «Сладострастие в мечтах...» (Ложный страх), «Лишь в мечтаньях сладострастных...» (Любовь в челноке), «На ложе сладострастья...», «Сердечно сладострастье», «Упьемся сладострастьем...» (Мои пенаты).
Батюшковское сладострастье — на первый взгляд своеобразная философия dolce vita (сладкой жизни), но это только на первый взгляд. В поэзии Батюшкова сладострастье — состояние душевной жизни, ее мечтаний, великих чувств и мыслей.
Брожение молодого вина — это символ высшего напряжения чувства, то, что определяет жизнь сердца. У Батюшкова сердце — средоточие жизненной энергии, высшего накала чувств. В лексиконе поэта «сердце» заметно теснит «душу», нарушая гармонию ума и чувства. «Память сердца» — устойчивый миро- образ в поэзии и прозе Батюшкова. В широко известном и программном стихотворении «Мой гений» (1815) он так выразит свою позицию: «О, память сердца! ты сильней // Рассудка памяти печальной...»76, а в статье «О лучших свойствах сердца» (1815) соотнесет эту позицию со своей нравственной философией: «Эта память сердца есть лучшая добродетель человека...» (1,148). В подборке «Мыслей» (1810), восходящих к жанру «максим» французских мыслителей Монтеня, Кондильяка и др., читаем: «Что есть благодарность? — Память сердца» (1, 266). Такое настойчивое варьирование одной и той же мысли — утверждение особой роли эмоциональной сферы человеческого бытия, ее главенства в духовной жизни человека.
76 Батюшков К.Н. Сочинения: в 2 т. М., 1989. Т 1. С. 179. В дальнейшем все произведения Батюшкова цитируются по этому изданию, с указанием тома и страницы арабскими цифрами в скобке после цитаты (1, 179).
Нередко вместилищем этой сферы чувств становится «грудь». «Все чувства борются в пылающей груди», «Томится грудь ее и тягостно вздыхает», «Изнемогает жизнь в груди моей остылой...», «Друзья! но что мою стесняет грудь? // Что сердце так и ноет и трепещет?», «Грудь любовию полна...», «Тут грудь ее кропя горючими слезами...», «Три раза не поставлю грудь // Перед врагом сомкнутым строем...» — эти и многие другие примеры варьируют образы духовного и телесного ряда. Сам Батюшков признавался: «Стихи как женщины: нам с ними ли расстаться?..» (Послание к стихам моим). Поэтому память сердца — это история страстей, где есть место и гражданским чувствам, и эстетическим размышлениям, и любовным, эротическим эмоциям.
«Стихов виноградное мясо...» — это сама плоть, мякоть плода, его телесная существенность. «Мне освежило случайно язык» — то состояние, которое сопрягает чувственное и духовное. Раздвигая пространство «памяти сердца», Батюшков уравнивает в правах чувствительность и чувственность, духовное и материальное, уплотняет сам поэтический образ.
Батюшковская телесность лишена всякой брутальности: она насквозь озарена духовным светом. Его эротика не плотская, а воздушная, таинственно-манящая. Вот лишь несколько примеров:
Я помню голос милых слов,
Я помню очи голубые,
Я помню локоны златые
Небрежно вьющихся власов...
(Мой гений)
От каштановых волос
Тонкий запах свежих роз...
(Привидение)
И кудри льняно-золотые
На алебастровых плечах.
(Послание к Т<ургене>ву)
И алых уст твоих дыханье,
И слезы пламенем сверкающих очей,
И поцелуев сочетанье,
И вздохи страстные, и сила милых слов
Меня из области печали,
От Орковых полей, от Леты берегов
Для сладострастия призвали.
(Выздоровление)
Описывая свои поэтические пенаты, он вводит бытовые детали, создает атмосферу небрежной простоты:
Стулья, книга — всё разбросано:
Тут Вольтер лежит на Библии,
Календарь на философии.
У дверей моих мяучит кот,
А у ног собака верная
На него глядит с досадою.
(К Филисе)
В сей хижине убогой
Стоит перед окном
Стол ветхой и треногой
С изорванным сукном...
(Мои пенаты)
Но важны были не эти образы домашней поэзии, уже достаточно освоенные другими поэтами и введенные в мир дружеских посланий. Батюшков из этих деталей и элементов формирует «прелесть осязаемой существенности». И здесь нельзя не процитировать замечательную характеристику Батюшкова, образа его поэзии, данную Гоголем. В статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность» (1847) он писал: «В то время, когда Жуковский стоял еще на первой поре своего поэтического развития, отрешая нашу поэзию от земли и существенности и унося ее в область бестелесных видений, другой поэт, Батюшков, как бы нарочно ему в отпор, стал прикреплять ее к земле и телу, выказывая всю очаровательную прелесть осязаемой существенности. Как тот терялся весь в неясном еще для него самого идеальном, так этот весь потонул в роскошной прелести видимого, которое так ясно слышал и так сильно чувствовал... Два разнородные поэта внесли вдруг два разнородные начала в нашу поэзию; из двух начал вмиг образовалось третье: явился Пушкин. В нем середина»77.
77 Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. Т 8. С. 379—380.
«Осязаемая существенность», «прелесть видимого» не просто оболочка образного мира Батюшкова, но и самая сердцевина его философии жизни, которую он называл «маленькой философией». Эта «маленькая философия» — своеобразная идеология духовного и творческого самостояния поэта, его творческая обитель. И вмещает она в себя не так уж и мало, поэтому вряд ли возможно свести ее к одному какому-то источнику и обозначить одним каким-то определением: «гедонизм», «эпикуреизм».