Мировоззрение Батюшкова кризисно. Как убедительно показал В.А. Кошелев, в 12 лет его творческого пути уместились четыре внутренних творческих кризиса: осенью 1809 г. — «кризис переосмысления», в конце 1812 г. — «кризис идеологических ориентаций», в начале 1815 г. — «кризис возврата», в 1817 г. — «кризис отказа»80. И каждый из этих кризисов рождал новое
80 См.: Кошелев В.А. Творческий путь К.Н. Батюшкова. Л., 1986. С. 70—74.
качество его поэзии, был этапным на его творческом пути. Батюшков не изменял себе, своим нравственным и эстетическим принципам, своей поэтической манере; он менялся, развивая и совершенствуя их. И в этом смысле его поэтическая индивидуальность целостна и едина. Может быть, только в конце творческого пути, оборвавшегося внезапно, он открывал для себя новые горизонты, пытаясь «дать новое направление моей крохотной музе». Но, как он сам признавался: «Я похож на человека, который не дошел до цели своей, а нёс он на голове красивый сосуд, чем-то наполненный. Сосуд сорвался с головы, упал и разбился вдребезги. Поди узнай теперь, что в нем было!»81
81 Вяземский П.А. Полн. собр. соч.: в 12 т. СПб., 1883. Т 8. С. 481.
Предлагаемая в «Приложении» синхронистическая таблица дает наглядное представление об эволюции творческой системы поэта и открывает некоторые моменты его биографии.
И все-таки небольшой комментарий, касающийся отдельных произведений Батюшкова, не будет лишним.
Как и для всего русского общества, Отечественная война 1812 г. стала для поэта переломным моментом. По болезни не принимавший в ней непосредственного участия, он стал очевидцем пожара и разорения Москвы, и его послание «К Д<ашко>ву» (1813) стало своеобразным реквиемом по уходящей эпохе и русской жизни вообще, и своей собственной в частности. Обращенное к другу-арзамасцу, поэту и государтвенному деятелю, послание — «песнь грустного содержания». Не случайно позднее, составляя свои «Опыты в стихах и прозе», он включит его в раздел не «Посланий», а «Элегий», тем самым подчеркнув важность его настроения и рефлексии, а не факт адресованности.
Это 62-стишное произведение, не разбитое на строфы, воспринимается как монолог патриота и гражданина, как поэтическая исповедь и страстная клятва. Поэтический синтаксис, членящий текст на предложения различной длины (от четырех до двенадцати и даже шестнадцати стихов), с обилием восклицательных знаков, усиленных анафорическим «Нет, нет!», интимным обращением «Мой друг», «товарищ мой», образ очевидца, отмеченный повторяющимся «я видел», способствуют превращению эпического содержания в «память сердца». Реальные картины сожженной Москвы поэт «слезами скорби омочил» и чувство патриота рождает в нем пересмотр прежних ценностей, эстетических ориентиров. Заключительные слова элегии звучат как присяга на верность гражданскому чувству:
Нет, нет! пока на поле чести
За древний град моих отцов
Не понесу я в жертву мести
И жизнь, и к родине любовь;
Пока с израненным героем,
Кому известен к славе путь,
Три раза не поставлю грудь
Перед врагов сомкнутым строем, —
Мой друг, дотоле будут мне
Все чужды Музы и Хариты,
Венки, рукой любови свиты,
И радость шумная в вине! (1, 191).
И так же как Жуковский стал в сознании современников «певцом во стане русских воинов», Батюшков может быть назван «певцом на развалинах сожженной Москвы». Именно их два стихотворения стали высшим достижением поэзии Отечественной войны 1812 г.
Свою клятву верности, чести и любви к родине поэт реализовал не на словах, а в заграничных походах русской армии, войдя вместе с нею 19 марта 1814 г. в покоренный Париж. Участием в сражениях, ранением, смертью друга («Воспоминание о Петине» и «Тень друга») он сполна заплатил за поруганную Москву. Стихотворениями «Пленный», «Переход русских войск через Неман 1 января 1813 года», «Переход через Рейн 1814», «К Н<иките>» он расширил пространство батальной поэзии, проложив дорогу к военным сценам в «Севастопольских рассказах», «Войне и мире» Л. Толстого. И если ностальгические чувства пленного казака Пушкин иронически сравнивал с песнью трубадура, то эпические картины переходов русских войск пронизаны горькой и суровой правдой военных буден: «на снеге труп чернеет», «недвижим смутный взор вперив на мертвы ноги», «в полях кровавыя войны». Батюшков упоен радостью побед, но он рассмотрел и показал горечь утрат. В своей «военной прозе» («Воспоминание о Петине») он воссоздал картину «кровавого поля» битвы, «заваленного трупами людей, коней, разбитыми ящиками и проч.».
Если послание «К Дашкову» стало отражением реальных исторических событий, то другое этапное произведение — «Странствователь и Домосед» (1815) стало вероисповеданием поэта, выражением его нравственной философии. Образ странника-путешественника и одновременно чудака, «странного человека» («Я странен, а не странен кто ж?» — будет позднее вопрошать Чацкий) — устойчивый образ романтической культуры, разновидность изгоя, бегущего от людей и не понятого ими, художественной натуры, безумца. В элегии «Теон и Эсхин» (1814) Жуковский показал нравственный крах своего странствователя Эсхина: «И роскошь, и слава, и Вакх, и Эрот — // Лишь сердце они изнурили; // Цвет жизни был сорван; увяла душа; // В ней скука сменила надежду». Носителем высоких духовных ценностей оказывается домосед Теон, утверждающий, что «Сердца нетленные блага: любовь // И сладость возвышенных мыслей — // Вот счастье...» Антиномия «возвышенных мыслей» и «изменяющих благ» определяет нравственный выбор поэта, провозглашающего: «Всё в жизни к великому средство...»
Батюшков, вероятно, знакомый с произведением Жуковского, не столько полемизирует с ним, отдавая свои симпатии неуемному странствователю Филалету, сколько повествует о драматической судьбе «любителя истины» (так с греческого переводится имя героя), его духовной Одиссее («Признаться, он вздохнул, начавши Одиссею...»). Мемфис, Кротона, Этна, философическая пустыня, афинская площадь — все эти этапы пути батюшковского героя чреваты опасностями, побоями, неудовлетворенностью. Спасенный братом-домоседом, он находит домашний очаг и уют, но не может отказаться от странствий. Его бегство за розами в снега Гипербореев, наверное, еще одна химера. Но на все призывы брата, просьбы остаться, ответ один: «Чудак не воротился — // Рукой махнул... и скрылся».
«Сказка» Батюшкова, как именовал свое творение поэт, воссоздает
Историю моих страстей,
Ума и сердца заблужденья,
Заботы, суеты, печали прежних дней
И легкокрилы наслажденья;
Как в жизни падал, как вставал,
Как вовсе умирал для света,
Как снова мой челнок фортуне поверял... (1, 164).
Эти стихи из предпосланного ко второй части «Опытов» послания «К друзьям» — своеобразный постскриптум к сказке, ибо странствователь-чудак Филалет и вечный странник, поэт Батюшков не столь различны меж собой. Не случайно в тексте «Странствователя и Домоседа» греческие реалии погружены в контекст петербургской жизни и воспоминаний автора.
Элегия «Умирающий Тасс» (1817) — эстетический манифест поэта. Как и в другой своей элегии «Гезиод и Омир, соперники» (1816—1817), Батюшков обращается к судьбе гонимого поэта. И Гомер (Омир), и Торквато Тассо — страдальцы и мученики, лишенные пристанища и признания, но «духом цари». И если Гомер «скрывается от суетной толпы» и уходит в неизвестность, то, казалось бы, получивший признание, возвратившийся в родной Рим на свой триумф Тасс умирает. Батюшков щедро насыщает текст элегий рефлексией великих поэтов. Их голос — творческий акт самосознания и человеческого самостояния.
Земное гибнет всё... и слава, и венец...
Искусств и муз творенья величавы:
Но там всё вечное, как вечен сам Творец,
Податель нам венца небренной славы! (1, 257) —
эти слова из предсмертной речи Тассо — утверждение бессмертия подлинной поэзии вопреки всем превратностям судьбы ее творцов. Именно в Тассо Батюшков разглядел и отзвуки своей судьбы, предвосхищая пушкинское: «Нет, весь я не умру! // Душа в заветной лире мой прах переживет // И тленья убежит...»
Батюшковские стихотворения 1815—1817 гг. не случайно получили определение «эпические элегии». Это поистине «маленькие поэмы», в которых размышления поэта на развалинах замка в Швеции, в вечном Риме, в древней Греции воссоздают мир истории и человеческих страстей. Как и Жуковский, Батюшков осваивает модели лиро-эпоса и намечает путь к повествовательной поэзии.