Менее чем через год после начала работы над романом «Арап Петра Великого» Пушкин приступает к созданию поэмы «Полтава». Это был следующий шаг к проникновению в петровскую эпоху, к осмыслению образа Петра I. Начатая 5 апреля 1828 г., поэма была завершена 16 октября этого же года и вышла в свет отдельной книгой в конце марта 1829 г., к 120-летию Полтавской битвы. Вряд ли поэт думал о таком юбилейном подарке, но сама идея исторической памяти, уроков Полтавы несомненно волновала его.
В эпилоге поэмы звучит тот вопрос, на который Пушкин и попытался дать ответы:
Прошло сто лет — и что ж осталось
От сильных, гордых сих мужей,
Столь полных волею страстей? (4, 303).
Как известно, в процессе работы над текстом поэмы Пушкин изменил ее заглавие: вместо «Мазепа» появилось и закрепилось в окончательном варианте — «Полтава». Некоторые критики считали, что поэт боялся упреков в подражании Байрону, написавшему ещё в 1819 г. поэму с подобным заглавием. Но вряд ли это объяснение имело основание: ведь эпиграф из Байрона на английском языке, предпосланный тексту «Полтавы», провоцировал читателя на такое сравнение.
Изменение заглавия имело для Пушкина более глубокий и программный смысл. Сколь ни важным, а в сюжетном отношении определяющим был для него образ украинского гетмана, своеобразным дифференциалом истории, историософским знаком петровской эпохи становится именно топос Полтавы, где произошла знаменитая Полтавская битва, определившая дальнейшую судьбу России.
В предисловии к поэме, которое Пушкин позднее не перепечатал и не ввел в канонический текст, читаем: «Полтавская битва есть одно из самых важных и самых счастливых происшествий царствования Петра Великого. Она избавила его от опаснейшего врага; утвердила русское владычество на юге; обеспечила новые заведения на севере, и доказала государству успех и необходимость преобразования, совершаемого царем» (4, 518). Позднее он еще острее акцентировал исторические последствия Полтавы. «Успех народного преобразования, — писал он, — был следствием Полтавской битвы, и европейское просвещение причалило к берегам завоеванной Невы (7, 307—308). Уже в «Арапе Петра Великого» «могучий и грозный преобразователь России» назван «героем полтавским».
Одним словом, заглавие поэмы сконцентрировало в себе дух и пафос эпохи Петра как эпохи великих побед и связанного с ними преобразования России. Отточенная до афористичности, чеканная в своем поэтическом ритме характеристика молодой России, появляющаяся почти в самом начале поэмы — тому свидетельство. В ней — конденсатор поэтической установки автора:
Была та смутная пора,
Когда Россия молодая,
В бореньях силы напрягая,
Мужала с гением Петра.
Суровый был в науке славы
Ей дан учитель: не один
Урок нежданный и кровавый
Задал ей шведский паладин.
Но в искушеньях долгой кары,
Перетерпев судеб удары,
Окрепла Русь. Так тяжкий млат,
Дробя стекло, кует булат (4, 259).
Полтава как историческая, судьбоносная реалия петровской эпохи и «Полтава» как заглавие, номинация поэмного текста, органично переплелись в пушкинском художественном сознании как выражение героики и эпического ее воплощения.
На фоне многочисленных одо-патриотических и лжепанегирических «Петриад», от «Петриады» Кантемира до поэм А.Е. Грузинцева «Петриада» (1812—1817) и С.А. Ширинского- Шихматова «Петр Великий» (1810), в контексте романтических «Мазеп» (одноименная поэма Байрона, поэма К.Ф. Рылеева «Войнаровский», повесть Е. Аладьина «Кочубей») Пушкин уже заглавием своего творения подчеркивал ее не персоналистский, а эпический характер. Не изменяя своим принципам исторического повествования (изображение истории домашним образом», «историческая эпоха, развитая в вымышленном повествовании»), он попытался совместить исторические характеры с самой историей, создать «театр страстей» на арене истории — на Полтавском поле, в зеркале большого исторического пространства Полтавы. 34 примечания, которыми снабжена поэма, с одной стороны, комментируют исторические и биографические реалии, а с другой — дополняют поэтический текст разного рода документами, извлеченными из источников, которые даны с ссылками, как в научном исследовании. Например: «7 Смотр. Мазепу Байрона», «20 Смотр. примечания к Истории Малороссии, Бантыша-Каменского», «29 См.: Voltaire Histoire de Charles XII», «26 (Журнал Петра Великого)» и др.
Предисловие, предпосланное первому изданию, имело методологическую установку: в нем определялось историческое значение Полтавской битвы и формулировалось отношение к Мазепе как историческому лицу, подчеркивалась необходимость «объяснить» его характер.
Колебания в выборе заглавия имели определенный резон. Мазепа и в «Полтаве» сохранял главенствующее место в фабуле. История любви старого гетмана (в1709 г. ему было уже около 65 лет) к юной, шестнадцатилетней Марии (настоящее историческое имя героини Матрена) Кочубей, дочери Василия Кочубея, богатого и родовитого полтавского дворянина, «генерального судии», его расправа над отцом Марии и его сподвижником, полтавским полковником Искрой, измена Петру I и переход на сторону шведского короля Карла XII, сумасшествие Марии и бегство Мазепы за границу — все эти перипетии занимают пространство почти всего повествования, во всяком случае, целиком двух песен из трех.
Образ Мазепы обретает необходимый масштаб и объем. В предисловии к первому изданию поэмы Пушкин писал:
«Мазепа есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в коварствах и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения: память его, преданная церковью анафеме, не может избегнуть и проклятия человечества.
Некто в романтической повести изобразил Мазепу старым трусом, бледнеющим перед вооруженной женщиною, изобретающим утонченные ужасы, годные во французской мелодраме, и пр. Лучше было бы развить и объяснить характер мятежного гетмана, не искажая своевольно исторического лица» (4, 519).
Эта творческая установка и реализуется в тексте поэмы. Пушкинский Мазепа «стар», «он удручен годами, войной, заботами, трудами», он «злой старик», «гордый злодей», «дерзкий хищник», «он не ведает святыни», «не помнит благостыни», «не любит ничего», «кровь готов он лить, как воду», «презирает он свободу», «нет отчизны для него», «гетман скрытный». Эти определения героя, взятые всего лишь из первой песни и сплетенные из мнений самых разных лиц, воссоздают портрет почти романтического злодея. Но их уравновешивает взгляд влюбленной в Мазепу, почти очарованной им Марии. Отвергнув всех «завидных женихов», она без раздумий, покинув родительский дом, проклятая родителями, следует за ним, готова пойти с ним на плаху.
Сам образ «красы черкесских дочерей», которая «...с неженскою душой <...> любила конный строй, // И бранный звон литавр, и клики // Пред бунчуком и булавой // Малороссийского владыки...» (4, 259), не просто одушевляет, интимизирует облик исторического героя. Он позволяет увидеть его живое лицо: ничто человеческое ему не чуждо: «Но чувства в нем кипят, и вновь // Мазепа ведает любовь»; «Пылает сердце старика...»; «... она всегда певала // Те песни, кои он слагал...»; «...Он терзался // Какой-то страшной пустотой», «Души глубокая печаль...», «Тоска, тоска его снедает...»
Воссоздавая историю любви Мазепы и Марии, Пушкин раскрывает противоречивость внутреннего мира «мятежного гетмана», психологию его страстей. Мария Кочубей близка романтическим героиням поэта: в ней чувствуется самопожертвование Черкешенки, сильные страсти Марии Потоцкой, свободолюбие Земфиры. В атмосфере последекабристских событий, судьбы жен декабристов ее образ обретал аллюзионный подтекст. Но ее жизнь неотделима от исторических реалий, от истории предательства Мазепы. Его вероломство разрушает романтические иллюзии. Он предает Марию и свою любовь.
Нравственное и историческое банкротство Мазепы не постулировано через дидактико-морализаторские инвективы или лжеромантические ужасы, а выявлено как процесс. Два описания тихой украинской ночи, первые пять стихов которого повторяются дословно дважды, соотносят судьбы и мысли заключенного в башне, готовящегося к казни Кочубея и совершившего предательство, растоптавшего дружбу и любовь Мазепы. Сама природа как часть мироздания, естества человеческого вершит свой суд над предателем. «...звезды ночи, // Как обвинительные очи, // За ним насмешливо глядят», «И тополи <...> Как судьи, шепчут меж собою», «И летней теплой ночи тьма // Душна, как черная тюрьма» — все эти антропоморфные реалии природы раскрывают атичеловеческую, противоестественную природу деяний гетмана-убийцы. Продолжит этот суд сумасшедшая Мария. Увидев ее, «он вздрогнул, как под топором...» «Вихрь мыслей» героини, ее страшные видения устремлены к прежнему Мазепе, к тому, ради которого она пошла на все и всего лишилась. Она готова идти за ним, быть с ним вместе, но наступает прозрение: «Я принимала за другого // Тебя, старик. Оставь меня», а вместе с тем и суд: «А на твоих [усах] засохла кровь!»181
181 Возможный намек на известную историю с усами Мазепы, за которые его под Азовом ухватил царь и память о которой, о мести за нанесенную обиду он навсегда сохранил.
Этот нравственный суд обретает свой масштаб в свете исторической правды. Показательно, что все сцены, связанные с Мазепой, — ночные, сумрачные, наполнены тьмой: ночью убегает из дома Мария, «при звездах и при луне» молодой казак едет на коне, чтобы передать Петру «донос на гетмана злодея», украинская ночь скрывает мрачные мечты гетмана и вершит над ним суд, в ночи прокралась к Марии ее мать, чтобы сообщить весть о казни отца и вероломстве Мазепы, в ночь убегает из дома Мазепы Мария, оставляя его «во мраке ночи» с «нездешней мукой», «ночные тени степь объемлют» во время побега короля и гетмана, «в безмолвии ночном» состоится встреча Марии и Мазепы. В процессе работы Пушкин отказался от «рамочной композиции». Первоначально он хотел начать повествование историческим введением, знаменитыми стихами: «Была та [бурная] смутная пора...», а закончить его сценой Полтавского боя. Личная тема — история Мазепы, Марии и Кочубея была заключена в историческую раму. В процессе работы происходит органичное переключение любовной истории в героический план, намечается новое, историческое измерение романического сюжета.
Свет исторической правды в поэме связан с образом и деяниями Петра I. «Горит Восток зарею новой» — так почти символически входит в «Полтаву» герой, о котором много говорят, которым «стращают», но который визуально обрисован почти в самом конце произведения. В лучших традициях одической поэзии Ломоносова и Державина он поистине сияет («Его глаза сияют», «И горд и ясен, // И славы полон взор его»), богоподобен («Тогда-то свыше вдохновенный // Раздался звучный глас Петра: // «За дело, с богом!»», «Он прекрасен, // Он весь, как божия гроза», «Могущ и радостен как бой»). Его сила и мощь подчеркнуто акцентируются многочисленными глаголами движения: «помчал дружины», «движенья быстры», «верный конь <...> мчится в прахе боевом», «он промчался пред полками», «поле пожирал очами», «За ним неслись толпой // Сии птенцы гнезда Петрова...», и эта личностная энергетика полтавского победителя заполняет пространство полтавского боя, где не только «сшибаясь, рубятся сплеча», но и громоздятся, «ломятся» и «гнутся», смыкаются и «тяжкой тучей <...> летучей сшибаются слова, стихи, эмоции.
И на фоне словно окаменевшего, почти «живого трупа» Мазепы, рядом с несомым в качалке, страдающим раной, бледным, неподвижным Карлом XII Петр I не просто «полтавский» победитель, но и исторический победитель.
Уходящие, точнее убегающие в неизвестность гетман и король, «враги России и Петра» — именно исторические банкроты. В зеркале исторической правды «забыт Мазепа с давних пор».
Таким образом, «Полтава» стала важным этапом в развитии пушкинского историзма. Принцип исторической обусловленности событий, отражение частной биографии в зеркале эпохи позволили Пушкину персоналистские мифы Мазепы, Карла XII, Петра I сделать органической частью своей историософской концепции, не просто показать «историю в лицах», а выявить нравственный смысл истории, раскрыть механизм исторической памяти.
Пушкинская «Полтава» глубоко новаторское произведение по своей жанрово-стилевой природе. Опыт создания исторической трагедии, исторического романа не прошел для поэта бесследно. Тенденция жанрового синтеза очевидна в поэтике «Полтавы». Именно поэтому так непросто дать однозначное определение ее жанра. Эпико-героическая поэма, историко-психологическая поэма, стихотворная повесть-эпопея, романная поэма — эти и многие другие определения фиксируют прежде всего жанровую полисемантику. Безусловно, в ней ощутима традиция классической эпопеи, так как это поэма о великих политических событиях истории, о судьбах народа. Невозможно не увидеть в ней генетическую связь с лирической поэмой романтического типа, поскольку историческая тема сопряжена с характерологическим и психологическим сюжетом, любовной фабулой. Драматургическое начало, проявляющееся не только в обилии сцен-диалогов, но и в общей структуре действия, в сшибке характеров», позволяет говорить о связи «Полтавы» с драмой. Но по своей определяющей тенденции это историческая поэма, своеобразный аналог столь популярного в это время исторического романа. От исторической трагедии через опыт исторического романа Пушкин пришел к исторической поэме. Ее концепция историзма реализовалась во всех литературных родах. Именно история как объект и субъект повествования синтезирует в себе индивидуальные воли исторических деятелей, проявляя их масштаб и нравственный смысл в зеркале феномена Полтавы. Пафос петровских преобразований, сам образ царя- реформатора рельефно ощущается не столько через их соотношение с злодействами Мазепы и поражением шведов, сколько в свете исторической правды, в свете Полтавы.
Стилистическая полисемантика поэмы — следствие подлинного и глубокого историзма пушкинского мышления. Соотношение поэтического текста и прозаических примечаний — дальнейший эксперимент поэта в области прозиметрии и принципов документального повествования. Внедрение в текст поэмы украинизмов, высокой лексики одической поэзии, фольклорных образов, восходящих к демократической культуре (народные исторические песни петровского времени) — за всем этим открывались новые принципы авторского повествования. «Слог «Полтавы» — это язык Пушкина, поэта и историка», — справедливо замечает один из лучших исследователей творчества Пушкина. И, развивая эту мысль, продолжает: «Субъективное «я» оставалось содержанием образа поэта, рассказчика и историка, но в свою очередь объективировалось <...> образ поэта представал уже не как единственная реальность, а как конкретная часть объективно-исторического мира: «я» поэта находило свое обоснование в истории...»182
182 Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 97.
Пушкинская субъективность более ощутима в романическом сюжете поэмы — истории любви Мазепы и Марии. Риторические вопросы («Кто снидет в глубину морскую, // Покрытую недвижно льдом? // Кто испытующим умом // Проникнет бездну роковую // Души коварной?», восклицания («Мария, бедная Мария...», «О, если б ведала она, // Что уж узнала вся Украйна») создают лирическую атмосферу сюжета, формируют облик поэта-сочувственника и нравственного судии. Но одновременно в исторических сценах поэт выходит за пределы своего индивидуального сознания, своего «я», растворяясь в общенародном, реальном множестве «мы», «наш»: «Но явно счастье боевое // Служить уж начинает нам», «Тесним мы шведов рать за ратью...», «И бога браней благодатью // Наш каждый шаг запечатлен», «Ура! мы ломим, гнутся шведы...» Эпилог поэмы: «Прошло сто лет — и что ж осталось//От сильных, гордых сих мужей...» — выход поэта в пространство исторической памяти и уроков истории.
Единство во множестве — так можно определить суть авторской позиции Пушкина в «Полтаве». За многоголосием оценок (показательно в этом отношении активное введение косвенной речи в характеристике Мазепы: десятикратное повторение в одной строфе, повествующей о его думах, союза «что» или же воспроизведение мнения юношей о гетмане), за голосом молвы о «народной войне» с Россией образ поэта формирует глас истории как объективной реальности и мерила подлинных ценностей.
Поэма «Полтава» органично вводила историю, петровскую тему в русло «поэзии действительности»: «Современность и прошлое сомкнулись»183.
183 Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 83.