«Теперь моя пора...»: осень в творческом сознании Пушкина. Звездный час поэта и пир во время холеры. Летопись болдинских сочинений. Пародийно-полемическое начало в болдинской поэзии. «Домик в Коломне». Выработка творческой системы и тенденция к циклизации. Мир «Повестей Белкина»: топос провинции и дух России. «Маленькие трагедии» как «театр страстей»: природа пушкинского протеизма.
31 августа 1830 г. Пушкин писал П.А. Плетневу из Москвы в Петербург: «Сейчас еду в Нижний, то есть в Лукоянов, в село Болдино — пиши мне туда, коли вздумаешь.
Милый мой, расскажу тебе все, что у меня на душе: грустно, тоска, тоска. Жизнь жениха тридцатилетнего хуже 30-ти лет жизни игрока. <...> Осень подходит. Это любимое мое время — здоровье мое обыкновенно крепнет — пора моих литературных трудов настает — а я должен хлопотать о приданом да о свадьбе, которую сыграем бог весть когда...» (10, 304).
В воскресенье, к вечеру, 31 августа поэт покинул столицу, и только 7 сентября оказался в своем родовом владении, чтобы поправить финансовые дела. Он задумал здесь пробыть от силы двадцать дней, а оказался заперт в холерном карантине на два с половиной месяца, до конца ноября.
В полном уединении, наедине с своими грустными мыслями он вдруг начал собирать осенний урожай. Через три года в стихотворении «Осень», написанном здесь же, в Болдине, он словно в память о творческом вдохновении первой Болдинской осени скажет:
И мысли в голове волнуются в отваге...
Всего около 80 дней — и около 60 текстов, поэтических, прозаических, драматических, критических. «Звездный час поэта» (добавим: и всей русской поэзии), «пир воображения», «пир во время холеры», творческий взлет, «осень гения» — можно бесконечно подыскивать определения для характеристики феномена Болдинской осени 1830 г. А загадка все равно окажется без отгадки. Ведь ее творец — Пушкин.
Разумеется, какие-то замыслы вызревали уже давно, и завершение работы над «Евгением Онегиным» было почти запланировано, и критико-полемические статьи ждали своего часа. Невозможно даже приблизительно воссоздать «пушкинский творческий календарь»: в ряде случаев работа над разными произведениями шла параллельно, иногда замыслы теснились: черновые наброски одних текстов сменялись беловыми других, создавались планы и менялись заглавия.
Но ясно одно: это был «отдельный и чрезвычайно важный этап пушкинского творческого пути — туго стянутый узел великих концов и великих начал»186.
186 Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина (1826—1830). М., 1967. С. 460.
И все-таки, прежде чем приступить к разговору об этом, попытаемся на основе существующих сегодня и достаточно достоверных источников предложить вниманию читателей
Летопись произведений Пушкина, созданных в Болдинскую осень 1830 года»
|
7 сентября. |
Стихотворение «Бесы» (первоначальное заглавие или подзаголовок — «Шалость») |
|
8 сентября |
«Элегия» («Безумных лет угасшее веселье...») |
|
9 сентября |
Повесть «Гробовщик». Письма Н.Н. Гончаровой, П.А. Плентеву. План «Станционного смотрителя» |
|
10 сентября |
«Сказка о попе и работнике его Балде» |
|
11 сентября |
«Сказка о медведихе». (Не закончена) |
|
13—14 сентября |
Повесть «Станционный смотритель», Черновая редакция предисловия к «Повестям Белкина» |
|
18 сентября |
«Путешествие Онегина» |
|
20 сентября |
«Барышня-крестьянка» |
|
25 сентября |
«Евгений Онегин». Песнь IX (впоследствии VIII) |
|
Конец сентября |
Стихотворение «Труд» |
|
Сентябрь |
Стихотворение «Ответ анониму» |
|
29 сентября |
Письмо П.А. Плетневу |
|
30 сентября |
Письмо Н.Н. Гончаровой |
|
1 октября |
Стихотворение-эпиграмма «К переводу Илиады», «Царскосельская статуя», «Румяный критик мой...» |
|
2 октября |
Стихотворение-эпиграмма «Глухой глухого звал к суду судить глухого...» |
|
4 октября |
Стихотворение «Дорожные жалобы» |
|
5 октября |
Стихотворение «Прощанье» |
|
6 октября |
Стихотворение «Паж, или пятнадцатый год» |
|
9 октября |
Поэма «Домик в Коломне», Стихотворения «Я здесь, Инезилья», «Пред испанкой благородной...», «Рифма» |
|
10 октября |
Стихотворение «Отрок» |
|
11 октября |
Письмо Н.Н. Гончаровой |
|
12 октября |
Повесть «Выстрел» (1 гл.) — с припиской: «Окончание потеряно» |
|
14 октября |
Повесть «Выстрел» (окончание) |
|
Октябрь |
Статьи «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений», Заметка о «Графе Нулине», «О записках Видока», «О дворянстве» |
|
16 октября |
Стихотворения «Два чувства дивно близки нам...», «Моя родословная». Эпиграмма «Не то беда, Авдей Флюгарин...». Статья «О критике» |
|
17 октября |
Стихотворение «Стамбул гяуры нынче славят...» |
|
19 октября |
Наброски десятой (сюжетной) главы романа «Евгений Онегин». Стихотворения «Когда порой воспоминанье...» (не закончено), «Заклинание» |
|
19—20 октября |
Повесть «Метель» |
|
23 октября |
Трагедия «Скупой рыцарь» |
|
24 октября |
Стихотворение «В начале жизни школу помню я...» Статья «Об Альфреде Мюссе» |
|
25 октября |
«Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы» |
|
26 октября |
Трагедия «Моцарт и Сальери», Отрывок («Несмотря на великие преимущества, коими пользуются стихотворцы...») |
|
Не позднее 29 октября |
Письма Н.Н. Гончаровой, П.А. Плетневу |
|
Октябрь (19—31) |
Стихотворение «Герой» |
|
31 октября — 1 ноября |
«История села Горюхина» |
|
Начало ноября |
Письмо М.П. Погодину. Статья «Второй том «Истории русского народа» Полевого» |
|
4 ноября |
Трагедия «Каменный гость». Письма Н.Н. Гончаровой, А.А. Дельвигу |
|
Ноябрь |
«Отрывок» («Не розу пафосскую...»), Стихотворение «Мы рождены, мой брат названный...» (послание к Дельвигу) около 5 ноября |
|
5 ноября |
Письмо П.А. Вяземскому. Статья «Баратынский». Письмо П.А. Осиповой |
|
Ноябрь |
Стихотворения «На перевод Илиады», «Из Barry Cornwall» («Пью за здравие Мери...») |
|
8 ноября |
Трагедия «Пир во время чумы» |
|
18 ноября |
Письмо Н.Н. Гончаровой» |
|
21 ноября |
Проект предисловия к последним главам «Евгения Онегина» |
|
Ноябрь |
Статья «О народной драме и драме “Марфа Посадница”» |
|
Последние числа ноября |
Письмо М.П. Погодину |
|
26 ноября |
Письмо Н.Н. Гончаровой |
|
27 ноября |
Стихотворение «Для берегов отчизны дальной...» |
|
Вторая половина ноября |
Письмо А.Н. Верстовскому |
|
Ноябрь |
Стих «Цыганы» |
Всматриваясь в эту летопись творческих исканий Пушкина периода Болдинской осени 1830 г., можно уже сразу же заметить органическую связь, почти переплетение художественных произведений и критико-эстетических статей. «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений», «Заметка о «Графе Нулине», «Возражения критикам «Полтавы»», «Опровержение на критики» — все эти статьи носят ярко выраженный полемический характер. Пушкинская полемика не только «отражение», «возражение» и «опровержение», хотя этот пафос значим для него, для отстаивания своего доброго имени, направления своего творчества
Но этот «разрушительный» аспект полемики у него не самоцелен. Уже в планах своей первой статьи он четко формулирует свои эстетические темы и установки: «О личной сатире», «О нравственности», «О литературной аристократии», «О дворянстве». А возвращаясь к уже созданным произведениям («Борис Годунов», «Граф Нулин», «Полтава»), он не просто возражает своим оппонентам, но и формулирует свою эстетическую программу, свои литературные принципы. Серьезный разговор о критике и ее задачах («Состояние критики само по себе показывает степень образованности всей литературы вообще»; «Презирать критику значит презирать публику»), постановка проблемы нравственности в литературе («Безнравственное сочинение есть то, коего целию или действием бывает потрясение правил, на коих основано счастие общественное или человеческое <...> Но шутка, вдохновенная сердечной веселостию и минутной игрой воображения, может показаться безнравственною только тем, которые о нравственности имеют детское или темное понятие, смешивая ее с нравоучением, и видят в литературе одно педагогическое занятие»), глубокие размышления о природе драматического писателя («Что нужно драматическому писателю? Философию, бесстрастие, государственные мысли историка, догадливость, живость воображения. Никакого предрассудка, любимой мысли. Свобода. — Курсив автора) — за всем этим открывается пространство пушкинской критико-эстетической мысли, острота и глубина его суждений. И в этих отточенных формулировках итог пройденного пути и обозначение перспектив художественного развития.
От критико-полемических суждений поэта неотделима пародийная стихия его болдинских опытов. Пародийный подтекст его сочинений, в особенности стихотворений «Румяный критик мой...», «Повестей Белкина», «Истории села Горюхина», «Домика в Коломне» многообразен и имеет разные формы выражения. Но главенствующая мысль всех этих произведений — утверждение поэзии действительности, сближение поэзии и прозы, разрушение штампов в изображении человека и окружающей его жизни. Правда и ничего кроме правды! — так можно было бы без раздумий сформулировать позицию Пушкина, но, пожалуй, это будет внешний и поверхностный взгляд. В своих болдинских пародиях он ищет принципы поэтического, художественного воплощения правды, правды как мерила подлинной человечности и гуманизма. Правда о человеке — в центре его внимания.
Вот, например, ещё одна его стихотворная повесть «Домик в Коломне», своеобразный пролог к петербургской повести «Медный всадник». В ней нет Евгения, но есть вдова с дочерью Парашей; нет наводнения, но есть стихия обыкновенной петербургской жизни. Из пригорода героиня переселились в место обитания Евгения — в Коломну, их «лачужка», как и разрушенный в наводнении «ветхий домик», исчезла. И вопрос: «живы ли они?» в «Медном всаднике» уже не возникает: о гибели их говорится со всей определенностью.
И все-таки при всех «странных сближениях» две эти петербургские повести различны прежде всего по своей тональности и масштабу проблематики.
«Домик в Коломне» — блестящая шутка поэта, образец его пародийного творчества и комического дара. И вместе с тем это его эстетический манифест, утверждение поэзии жизни как высшей реальности.
Сюжет повести не только прост, но и поистине анекдотичен. История появления в домике вдовы и ее дочери кухарки Мавры, застигнутой внезапно за бритьем и оказавшейся мужчиной, озорна и почти, как и в «Графе Нулине», двусмысленна, если вспомнить, что привела ее сама Параша. Пушкин с удивительным вкусом (можно сказать «со смаком») живописует все реалии этой истории. Чего стоит эпизод разоблачения лжекухарки:
Пред зеркальцем Параши, чинно сидя,
Кухарка брилась. Что с моей вдовой?
«Ах, ах!» — и шлепнулась. Ее увидя,
Та, второпях, с намыленной щекой,
Через старуху (вдовью честь обидя)
Прыгнула в сени, прямо на крыльцо,
Да ну бежать, закрыв себе лицо (4, 336—337).
Живые интонации разговорной речи, контраст стилей («Бывало, мать давным-давно храпела, // А дочка — на луну ещё смотрела // И слушала мяуканье котов // По чердакам, свиданий знак нескромный...»), иронические замечания — комментарии в скобках: «(Без этого ни одного романа // Не обойдется; так заведено)», («зоркий пол!»), («вдовью честь обидя») — во всем этом атмосфера быта, прозы жизни и стихия прозаической речи, облеченной в изысканный стих.
Как нетрудно заметить, Пушкин изменяет излюбленной стиховой фактуре своих поэм, о чем сообщает в самом же начале повести:
Четырехстопный ямб мне надоел:
Им пишет всякий. Мальчикам в забаву
Пора б его оставить. Я хотел
Давным-давно приняться за октаву.
А в самом деле: я бы совладел
С тройным созвучием. Пущусь на славу!
Ведь рифмы запросто со мной живут;
Две придут сами, третью приведут (4, 35).
Итак, пушкинская стихотворная повесть написана октавой — «восьмистишной строфой итальянского происхождения с расположением рифм: abab abcc; стихотворный размер октавы — обычно пятистопный или шестистопный ямб, с соблюдением правила альтернанса: смежные октавы не должны иметь однотипных клаузул-рифм»187. Эта почти аристократическая по своей изысканности строфа использовалась великими итальянскими поэтами Т. Тассо, Л. Ариосто. Байрон испробовал ее в стихотворном романе «Дон Жуан». В русскую поэзию ее ввел Жуковский («Опять ты здесь, мой благодатный гений» — вступление к балладе «Двенадцати спящим девам»).
187 Квятковский А. Поэтический словарь. М., 1966. С. 182
Пушкин отчетливо понимал свое поэтическое «хулиганство»: использование октавы для непритязательного, почти анекдотического сюжета бытовой повести. В черновых вариантах и пропущенных строфах поэт «резвится», говоря о тех «чудесах», которые творили с октавой «поэты Юга, вымыслов отцы» и вместе с тем раскрывая свои творческие муки:
Октавы трудны (взяв уловку лисью
Сказать я мог, что кисел виноград).
Мне, видно, с ними над парнасской высью
Век не бывать. Не лучше ли назад
Скорей вести свою дружину рысью?
Уж рифмами кой-как они бренчат —
Кой-как уж до конца октаву эту
Я дотянул. Стыд русскому поэту! (4, 526).
Но русский поэт не просто справился со своей задачей: он сумел облечь в октаву прозу жизни, полемически подчеркивая, что октаве и высокой поэзии ничто не чуждо. Автор «Домика в Коломне» с тщательностью полководца-военачальника производит подсчет призванных в дружину октав, нумеруя их римскими цифрами: всего XL (40), т.е. 320 стихов.
Из этих 320 стихов 66 (более восьми октав) не имеют к сюжету повести на первый взгляд никакого отношения. Автор устраивает демонстрацию своих поэтических ратников-рекрутов. Рифмы, «женские и мужеские слоги», каждый стих — солдаты, которые «равняются», «вытягивают ноги», «по три в ряд в октаву заезжают», а сам «стихотворец» (...с кем же равен он? // Он Тамерлан иль сам Наполеон). Законы травестийного снижения- пародирования распространяются и на почти сакральные мифологические образы поэтического вдохновения: «...Пегас // Стар, зуб уж нет», «Порос крапивою Парнас», «В отставке Феб живет, а хороводец // Старушек муз уж не прельщает нас». Запанибратски Пушкин обращается со своей Музой: «Усядься, муза; ручки в рукава, // Под лавку ножки! не вертись, резвушка!» (4, 327).
И этот пролог к повести не архитектурное излишество и буйство шаловливой фантазии. Поэт «приручает» октаву, высокую поэзию (в этом смысле замечательны в «Пропущенных строфах» его характеристики александрийского стиха, гекзаметра, иронические обращения к Расину, Вольтеру, Делилю) с целью их бытового, ежедневного использования. Поэзии ничто не чуждо — таков смысл рассказанной истории и рефлексии эстетической. В последних двух строфах-октавах (XXXIX и XL) он вновь выходит на тропу полемики, представляя сначала слово «румяному критику», возмущающемуся неправильно выбранной дорогой, низостью предметов, ложной тревогой по поводу «скликания» рати («Так вот куда октавы нас вели!», «Завидную ж вы избрали дорогу!», «Ужель иных предметов не нашли?») и требующему хотя бы нравоучения.
Ответ анонимному критику (в «Пропущенных строфах» Пушкин намечает те издания, где он мог бы проживать) в последней строфе язвителен и очень конкретен:
Вот вам мораль: по мненью моему,
Кухарку даром нанимать опасно;
Кто ж родился мужчиною, тому
Рядиться в юбку странно и напрасно:
Когда-нибудь придется же ему
Брить бороду себе, что несогласно
С природой дамской... Больше ничего
Не выжмешь из рассказа моего (4, 338).
Противник всякого морализаторства и дидактизма в литературе («цель поэзии — поэзия»), Пушкин в «Домике в Коломне» передает прежде всего веселое озорство искусства живописать жизнь. Его веселая история о лжекухарке как зеркало жизни обрамлена эстетической, полемически-пародийной рефлексией о поэзии жизни, ее законах и границах. Как по нотам в пределах своих октав он разыгрывает музыку новой поэзии.
Через десять дней Пушкин закончил свою трагедию «Моцарт и Сальери», в которой завистник Сальери должен признать: «Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь...» Светлый дух моцартианства пронизывает и пушкинские октавы.
Созидательный, креативный пафос пушкинской полемики и пародии проявляется в том, что, озоруя, смеясь, взрывая штампы, он создает не просто новаторские по духу и стилю тексты. Он из них формирует метатексты, архитектонические ансамбли, интеграционные системы, оригинальные циклы. За этим чувствуется традиция романтического универсализма (вспомним, например, великие философские универсумы немецкого идеализма от Канта до Гегеля или политэкономические системы Юма и Адама Смита или социально-политические, историософские творения французских мыслителей), но вместе с тем это и феномен универсального гения самого Пушкина.
Его болдинские творения отражают поиск новых систем всеобъемлющего искусства, где действуют свои законы сцепления, полифонии, диалектики явлений, сюжетов, характеров жизни действительной. Одна из таких систем — лирико-критическая. О ней уже шла речь. Две других — эпико-прозаическая, воплощенная в «Повестях Белкина», и драматургическая — «театр страстей», срежиссированная в «Маленьких трагедиях».