Еще раз всмотревшись в «Летопись болдинских опытов», мы замечаем, как из отдельных повестей, написанных в течение 9 сентября — 20 октября 1830 г., через изменение их состава, порядка, работу над текстами предисловия, в сохранившемся списке-плане читаем:
Гробовщик
Барышня-крестьянка
Станционный смотритель
Самоубийца
Записки пожилого.
Около списка не то эпиграф, не то девиз:
А вот что будет, что и нас не будет.
Пословица Святогорского Игумена
Нередко шестой повестью Белкина считают незаконченную «Историю села Горюхина», в пользу чего говорит связь первой части «Истории» и предисловия «От издателя». В последнее время исследователи такой же статус придают предисловию «От издателя». И все-таки, думается, что в пушкинской книге пять повестей, имеющих не только законченность, но и определенную целевую установку.
Пушкин подготовил «Повести Белкина» через год, летом 1831 г. в Царском Селе, а вышли они в свет отдельной книжкой в конце октября 1831 г. под заглавием «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А.П.».
В предисловии «К издателю», точную дату написания которого установить почти невозможно (оно, по всей вероятности, сопровождало поэта в течение всего оформления замысла и было его «живой эстетикой»), имеется следующее примечание: «В самом деле, в рукописи г. Белкина над каждою повестию рукою автора надписано: слышано мною от такой-то особы (чин или звание и заглавные буквы имени и фамилии). Выписываем для любопытных изыскателей: «Смотритель» рассказан был ему титулярным советником А.Г.Н., «Выстрел» подполковником И.Л.П., «Гробовщик» приказчиком Б.В., «Метель» и «Барышня» девицею К.И.Т.» (6, 83. Курсив автора).
Ещё Лев Толстой в 1873 г., говоря о перечитывании и «изучении» «Повестей Белкина», подчеркивал, что у Пушкина «гармоническая правильность распределения предметов доведена до совершенства»188.
188 Толстой Л.Н. Собр. соч.: в 22 т. М., 1984. Т 18. С. 731.
«Иерархия предметов» в «Повестях Белкина» начинается с иерархии повествовательных систем: от рассказчиков эстафета повествования переходит к И.П. Белкину, записавшему устные рассказы, придумавшему имена героям и давшему названия сел и деревень, которые, по словам друга Ивана Петровича, «заимствованы из нашего околодка», что «произошло не от злого какого-либо намерения, но единственно от недостатка воображения» (6, 83). В свою очередь, издатель А.П., подготовивший рукопись г. Белкина к печати, дал ей заглавие, нашел место для предисловия «От издателя», снабдил повести приличными эпиграфами, вероятно, определив и порядок следования текстов.
Один из авторитетнейших исследователей стиля и языка Пушкина замечал по этому поводу: «...стиль и композицию повестей Белкина необходимо изучать и понимать так, как они есть, то есть с образами издателя, Белкина и рассказчиков»189.
189 Виноградов В.В. Стиль Пушкина. М., 1999. С. 607.
Учитывая, что «Повести Белкина» — гениальная мистификация Пушкина, необходимо рассматривать эти образы не изолированно, а как органическую часть общей повествовательной стратегии автора, его повествовательной установки на создание единого мирообраза всей книги.
Всегда опиравшийся на документ в осмыслении исторического прошлого (так было с созданием «Бориса Годунова», о том же свидетельствует творческая история «Арапа Петра Великого»), Пушкин и в работе над своим первым прозаическим произведением о современной жизни вырабатывает стратегию документальности. Рассказчики его — своеобразные, говоря языком современной социологии, респонденты, а Белкин выступает в роли своеобразного транслиттера, передатчика и оформителя полученной информации.
Хронологические границы документов можно вычислить почти с точностью: 1811-й — начало 1820-х годов. Пространство историй — провинциальная Россия, хотя в них появляется и Москва («Гробовщик») и Петербург («Станционный смотритель»), но все-таки это именно периферия русской жизни, ибо и социальный статус героев вполне демократичен: здесь есть и граф, «человек богатой и знатной фамилии» («Выстрел»), и ненарадовские помещики Р** («Метель»), и два враждующих дворянских семейства («Барышня-крестьянка»), но центральное место в сюжете повестей занимают обыкновенные русские люди, представители армейской, чиновничьей, ремесленнической среды, обедневшие дворяне.
Ещё русский историк В.О. Ключевский заметил: «В России центр на периферии»190, а сам Пушкин любил повторять слова известного французского писателя и мыслителя Шатобриана: «Счастье надо искать на дорогах, по которым ходят все».
Многоликая и многоголосая Россия — вот тот центральный и определяющий образ «Повестей Белкина», который ввел в русскую литературу Пушкин. И этот образ иерархичен; он складывается и формируется из иерархии повествователей, из иерархии предметов и бытийных смыслов, из иерархии настроений (от серьезного до смешного), из стилизованных под устный рассказ документов.
Этот образ нередко называли «белкинским космосом», и в этом определении заложен большой и серьезный смысл. Казалось бы, Белкин почти призрак; не будь предисловия «От издателя» с мифической биографией «автора» повестей (хотя автором-то его назвать нельзя), мы бы так и ничего о нем не узнали. Но еще замечательный русский критик Аполлон Григорьев почувствовал особое значение Белкина не как персонажа или литературного героя, не как живого лица, а как композиционную функцию, философию творчества Пушкина. Критик акцентирует «белкинский процесс пушкинской натуры», «великий нравственный процесс, который породил это лицо и его созерцание у поэта...»191
Именно процесс Ивана Петровича Белкина, совершавшийся в Пушкине192, способствовал самоопределению автора «Повестей Белкина» как прозаика и философа русской жизни. Сам Иван Петрович Белкин воспитывался на «Письмовнике» Николая Курганова. Можно сказать, что и записанные Белкиным истории были для автора «Повестей Белкина» таким «Письмовником».
190 Ключевский В.О. Сочинения: в 9 т. М., 1990. Т 9. С. 385.
191 Сочинения Аполлона Григорьева. СПб., 1876. Т 1. С. 621.
192 Подробнее см.: Бочаров С.Г. Поэтика Пушкина: Очерки. М., 1974. С. 132—139.
Пушкинская теория прозы сложилась задолго до его первых прозаических опытов, тем более до «Повестей Белкина». В черновом наброске статьи 1822 г. «О прозе» поэт с афористической точностью дает свое определение прозы: «Точность и кратность — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат» (7, 15—16). В своих поэтических опытах, прежде всего в «Евгении Онегине», он с помощью стиха ищет определения прозы и ее жизненную философию. «Стихи и проза не столь различны меж собой», «Лета к презренной прозе клонят», «Унижусь до смиренной прозы» — все эти известные афоризмы отражают процесс пристального всматривания в прозу как жизненную стихию и область словесной культуры. «Итак, — констатирует автор одной из лучших книг о поэтике Пушкина, — пушкинские эпитеты прозы дают в самом деле очерки его теории прозы, не сухо-терминологической, но органической, «живой», конкретно-чувственной теории: «простая», «суровая», «нагая», «смиренная» — все эти эпитеты возникают на фоне другого, более вольного, «гордого» и блестящего поэтического лица; эти характеристики прозы у Пушкина существуют не сами по себе, выражая ее безотносительные, твердые качества, но они выражают самый момент отношения, перехода, изменения лица»193.
Именно Белкин и оказывается своеобразным очеловеченным репрезентантом такого понимания прозы. По воспоминаниям одного из современников (сразу же по выходе повестей), на вопрос «Кто этот Белкин» Пушкин отвечал: «Кто бы он там ни был, а писать повести надо вот так, просто, коротко и ясно»194. Пушкин выдумал Белкина, чтобы материализовать и документировать свои представления о прозе. Внезапная смерть Белкина «на 30-м году от рождения» осенью 1828 г. «развязывала» издателю А.П. руки на оформление рукописи для печати, а подлинный автор повестей А.С. Пушкин сквозь призму Белкина творит свой мир.
193 Подробнее см.: Бочаров С.Г Поэтика Пушкина: Очерки. М., 1974. С. 107.
194 Русский архив. 1902. Т 3. С. 234.
Уже в эпиграфе ко всем повестям:
Г-жа Простакова
То, мой батюшка, он еще сызмала
К историям охотник
Скотинин Митрофан ко мне.
Недоросль. —
обозначается полемический подтекст по отношению к рассказанным историям. Они для литературных недорослей. В тексте самих историй упоминается определение «романтический» с иронической интонацией. «К тому же самолюбие ее было втайне подстрекаемо темной, романтическою надеждою», «весьма понравилась романическому воображению Марии Гавриловны» («Метель»), «или ты к ним питаешь наследственную ненависть, как романическая героиня», «романическая мысль жениться на крестьянке» («Барышня-крестьянка»). С явной иронией объяснение Бурмина в любви комментируется следующим образом в скобках: «Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St. Preux» (имеется в виду популярный роман Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза»). А кличка собаки Алексея Берестова Sbogar отсылает к роману французского писателя «Жан Сбогар» (1818), в центре которого байронический, таинственный герой. Эпиграфы, имена героев, цитаты из произведений русской (Княжнин, А. Измайлов, А. Шаховской, Карамзин, Жуковский, Вяземский, Дмитриев, Державин, Грибоедов, Богданович, Баратынский, Бестужев, Давыдов, Погорельский) и мировой (Шекспир, В. Скотт, Петрарка, Ричардсон, Руссо, Нодье, Жан Поль) литературы, упоминания музыкальных и театральных произведений (комедия Колле «Выезд на охоту Генриха IV», опера Н. Изуара «Жоконд, или Искатель приключений») — свидетельство начитанности героев, эрудиции рассказчиков и пародийно-полемической установки автора.
Игнорировать и недооценивать пародийно-полемический пласт «Повестей Белкина» нельзя, ибо это сфера смеха, без которого невозможно понять пушкинский мирообраз. В нем неразделимы серьезное и смешное. «Подлинная открытая серьезность не боится ни пародии, ни иронии, ни других форм редуцированного смеха, ибо она ощущает свою причастность незавершимому целому мира. <...> Настоящий смех, амбивалентный и универсальный, не отрицает серьезности, а очищает и восполняет ее. Очищает от догматизма, односторонности, от элементов страха или устрашения, от дидактизма, от наивности и иллюзий, от дурной одноплановости и однозначности, от глупой истошности. Смех не дает серьезности застыть и оторваться от незавершимой целостности бытия»195.
195 Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле. М., 1965. С. 134. Курсив автора.
Когда Пушкин в письме Плетневу от 9 декабря 1830 г. сообщал о реакции на чтение своих повестей: «Баратынский ржет и бьется...» (10, 324), то, конечно же, он имел в виду прежде всего этот литературный контекст, иронический и пародийный подтекст своего произведения. Разумеется, пушкинская пародия не была самоцельной. Это был особый прием поэтики, важный повествовательный принцип. Ведь «иерархия повествователей» не позволяет с точностью атрибутировать авторство комментария к произносимым цитатам или рефлексии по поводу тех или иных литературных приемов. Вот лишь показательный пример. В «Барышне-крестьянке», как явствует из предисловия, рассказанном девицей К.И.Т., встречаем такой пассаж: «Если бы слушался я одной своей охоты, то непременно и во всей подробности стал бы описывать свидания молодых людей, возрастающую взаимную склонность и доверчивость, занятия, разговоры; но знаю, что большая часть моих читателей не разделила бы со мною моего удовольствия. Эти подробности, вообще, должны казаться приторными, итак, я пропущу их...» (6, 158. Курсив мой. — А.Я.). Кто этот таинственный «я» мужского пола, сказать трудно. Скорее всего издатель, рассчитывающий на «читателей», но откуда он мог знать разговоры молодых людей, их занятия? В связи с Белкиным, который вроде бы не думал о будущих читателях и обладал «недостатком воображения», возникает тот же вопрос. О девице К.И.Т. вроде бы речь идти не может, ибо зачем ей рядиться в мужское платье или менять пол...
И в пространстве пушкинской пародийной поэтики в конце концов важен не адресат рефлексии, а ее сущность, так сказать, стратегия повествования: «персонажи и сюжетно-фабульные коллизии пушкинской повести, ассоциативно связанные с известными читателю традиционно-литературными типами и ситуациями, на их фоне раскрывают свою подлинную природу»196.
Перекрестные характеристики героев, включающие мнение рассказчиков, слово самого персонажа, его «поведенческий текст», литературные ассоциации позволяют сквозь штампы «романического воображения», профанные истории открыть истинное и живое лицо. И это лицо лишается заданности и однозначности, обретая масштаб человеческой личности. Пародийнополемический прием заостряет авторскую позицию в понимании нового мира и человека. Этому же способствовала и общая новеллистическая природа сюжета всех повестей. «Новеллистический сюжет, — по точному замечанию Ю.М. Лотмана, — <...> позволял при помощи необычной, неправдоподобной ситуации «взорвать» бытовое течение жизни и дать возможность персонажам показать себя с позиции их внутренних сущностей, глубоко запрятанных и не могущих проявиться в рутинной обыденности каждодневного существования»197.
196 Петрунина Н.Н. Проза Пушкина. Л., 1987. С. 145.
197 Лотман Ю.М. Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело» // Лотман Ю.М. Пушкин. СПб., 1995. С. 246.
В эпоху патриотической и гражданской экзальтации Отечественной войны 1812 г. и последовавших за ней событий произошел поистине тектонический сдвиг в русском национальном сознании. Пробуждение чувства собственного достоинства, осознание права на свою судьбу — все это не делает пушкинских героев борцами и титанами мысли. Но это делает их более человечными и самосознающими.
Побеги из родительского дома Марии Гавриловны в «Метели» и Дуни в «Станционном смотрителе» различны по последствиям, но за ними утверждение своего права на любовь и самостоятельный выбор. «Романическая мысль жениться на крестьянке», пришедшая в голову Алексею Берестову, герою «Барышни-крестьянки», не осуществляется в силу обстоятельств: крестьянка оказывается переодетой барышней, но важен сам порыв героя, его инстинкт свободного выбора и отсутствия социальных предрассудков. И демонический Сильвио на своем пути от первого ко второму выстрелу в поединке с графом добровольно отказывается от мести и «передает» соперника суду совести. Протест Адриана Прохорова против унижения своего профессионального достоинства: «...чем ремесло мое нечестнее прочих? разве гробовщик брат палачу? чему смеются басурмане? разве гробовщик гаер святочный?» (6, 124), вылившийся в фантастическое новоселье со своими клиентами-покойниками, — всего лишь сон, но от «печальных размышлений» героя до его сюрреалистических видений — всего лишь один шаг. «Альтернативная реальность», проблематика и метафизика повести, по точному замечанию исследователя, «распахнула двери не в лавочку похоронных дел мастера, а в русскую жизнь, в круг «вечных проблем»198. И путешествие в Петербург за правдой «мученика четырнадцатого класса», станционного смотрителя Самсона Вырина — акт самосознания, за встречей с Минским открывается не только лицо отца, но и униженного, обманутого и оскорбленного человека.
198 Гей Н.К. Проза Пушкина: Поэтика повествования. М., 1989. С. 18.
Пушкин не идеализирует своих героев, не преувеличивает степени их протеста. Они пытаются отстоять свои человеческие права, и структура «Повестей Белкина» как книги, прозаического ансамбля-системы способствует интеграции этого движения в исторически пробудившемся мире. Противопоставляя облик и поведение своих героев штампам сентиментальноромантической литературы, Пушкин делает их проще и оттого сложнее. Если для рассказчика «Выстрела», подполковника И.Л.П., имевшего от природы «романическое воображение», Сильвио кажется «героем таинственной какой-то повести»: «Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой дым, выходящий изо рту, придавали ему вид настоящего дьявола», «стал ходить взад и вперед по комнате, как тигр по своей клетке» (6, 90, 94), то в рассказе самого героя и его соперника графа открывается истинное лицо Сильвио, честолюбивого и стремящегося первенствовать, не умеющего прощать своих обид и живущего мыслью о мщении, жестокого в осуществлении этой fixe-Idée, но вместе с тем и порядочного, готового пожертвовать своей жизнью ради сохранения чести («...я не привык целить в безоружного») и отказавшегося от убийства графа на глазах его молодой жены. Гибель Сильвио в сражении под Скулянами в борьбе за свободу греков вряд ли кажется случайной: как предводитель отряда этеристов, а не просто случайный рядовой участник восстания Александра Ипсиланты, он пожертвовал своей жизнью во имя других.
Иной путь выбирает автор «Повестей Белкина» для раскрытия истинного лица героя «Барышни-крестьянки» Алексея Берестова. Сначала он дан сквозь призму «романического воображения» местных барышень: «Он первый перед нами явился мрачным и разочарованным, первый говорил им об утраченных радостях и об увядшей своей юности; сверх того носил он черное кольцо с изображением мертвой головы. Все это было чрезвычайно ново в той губернии. Барышни сходили по нем с ума» (6, 148). Служанка Лизы Муромской Настя, попавшая в дом Берестовых и наблюдавшая героя в течение дня, своим простодушным, но прозорливым рассказом разрушает это представление. «Удивительно хорош, красавец, можно сказать. Стройный, высокий, румянец во всю щеку...»; «Да этакого бешеного я и сроду не видывала. Вздумал он с нами в горелки бегать», «Да что еще выдумал! Поймает, и ну целовать!» (6, 150) — все эти характеристики опровергают стереотипы восприятия и штампы поведения. Вся его история отношений с Лизой-Акулиной приводит рассказчицу или повествователя к решительному суждению: «Дело в том, что Алексей, несмотря на роковое кольцо, на таинственную переписку и на мрачную разочарованность, был добрый и пылкий малый и имел сердце чистое, способное чувствовать наслаждения невинности» (6, 57—158). Далее следует уже приводившийся выше пассаж: «Если бы слушался я одной своей охоты...», который позволяет усомниться, что мнение о герое принадлежит девице К.И.Т. Все дальнейшие поступки Алексея, решившегося «жениться на крестьянке» он «предлагал ей свою руку»), подтверждают мнение анонима.
«Волны житейского моря приносят нам повести Белкина»199 — афористически формирует исследователь смысл жизненной философии в пушкинской книге. Отливы и приливы этого моря ощутимы в человеческих историях. Саван смерти покрывает и окутывает жизненное пространство повестей: гибнет под Скуля- нами Сильвио, умирает тяжело раненный под Бородином Владимир Николаевич из «Метели», пир мертвецов разворачивается во сне гробовщика, спивается и умирает с горя станционный смотритель. Но сквозь эти превратности судьбы и трагические гримасы постоянно проглядывает солнце большого пространства и времени истории. Молодые герои устраивают свою жизнь, преодолев утраты и препятствия, а заключительная повесть книги — «Барышня-крестьянка» — гимн всеобновляющейся жизни. Примиряются враждующие соседи-помещики, находят в маскараде свое счастье их дети, но главное — финальная повесть вся пронизана «чистым воздухом», «тенью садовых яблонь», «утренней свежестью», «пением птичек», «сиянием зари», всеми прелестями усадебного быта. И сквозь этот идиллический мирообраз, взятый будто напрокат из «Натальи, боярской дочери» Карамзина, которую по совету Алексея по складам читает крестьянка Акулина, проглядывает мир обыкновенной жизни и обыкновенных человеческих ценностей, а сама повесть выполняет роль своеобразного «иронического катарсиса» всей книги.
199 Бочаров С.Г. Указ соч. С.182.
В «Повестях Белкина» Пушкин нашел свой мирообраз прозаической России. Многоликий и многоголосый мир русской жизни открылся ему в движении и пути. Говоря в «Барышнекрестьянке» об уездных барышнях, их причудах и странностях (а ведь среди них жила и Татьяна Ларина), Пушкин отмечает их существенные достоинства, «из коих главное: особенность характера, самобытность (individualité), без чего, по мнению Жан-Поля, не существует и человеческого величия» (6, 148. Курсив автора). Вряд ли до такого заключения могли додуматься девица К.И.Т. или Белкин. Здесь поистине, как говорил Пушкин в связи с «Борисом Годуновым», «никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого. Торчат!» Эту индивидуальность, самобытность, особенность характера русского мира он попытался воссоздать в «Повестях Белкина».
Впервые в русской литературе этот мир заговорил. Пушкин настраивал камертон своего повествования на этот голос коллективного сознания. И как озарение явился к нему Иван Петрович Белкин. По замечанию В.В. Виноградова, «как алгебраический знак, поставленный перед математическим выражением, образ Белкина не мог не предопределить направления понимания текста, не мог не изменить соотношение структурных элементов в стиле повестей»200. Но «добрый приятель» автора «Повестей» помог молодому прозаику, но уже известному и опытному поэту почувствовать поэзию прозы в воссоздании массовой России, с ее острыми жизненными сюжетами, экзистенциальными проблемами, с ее стилем поведения и мышления.
200 Виноградов В.В. Указ. соч. С. 607.
Локальные топосы историй, рассказанных обыкновенными людьми и записанных Белкиным, Пушкин расширил до пространства России и большого исторического времени национального самосознания. Мысль как экзистенциальная проблематика оплодотворила простую, смиренную белкинскую прозу. «Бездна пространства» — это гоголевское определение в наибольшей степени отражает масштаб пушкинского новаторства в «Повестях Белкина». И видимо, нет особой нужды искать, где кончается «белкинское» и начинается «пушкинское», ибо Белкин живет только в Пушкине и через Пушкина.