Творческая история романа как ключ к пониманию его поэтики. Организация художественного пространства в романе. Мир героев и нравственные проблемы личности в романе. Автор как организующий центр романа.
«Болдино 1830 сент. 25, 3 У4» — такую дату поставил Пушкин в конце тогда еще девятой, впоследствии восьмой, главы своего романа «Евгений Онегин». Эпиграф из Байрона: «Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай», написанный по-английски, словно запечатлел этот факт расставания с «любимым детищем».
На следующий день он составит план-оглавление ко всему тексту:
Онегин
|
Часть первая |
Предисловие |
|
|
I песнь |
Хандра |
Кишинев, Одесса |
|
II |
Поэт |
Одесса 1824. |
|
III |
Барышня |
Одесса, Мих. 1824. |
|
Часть вторая |
||
|
IV песнь |
Деревня |
Михайлов. 1825. |
|
V |
Именины |
Мих. 1825.1826. |
|
Поединок |
Мих.1826. |
|
|
Часть третья |
||
|
VII песнь |
Москва |
Мих. Малин.1827.8 |
|
VIII |
Странствие |
Моск. Павл. 1829 Болд. |
|
IX |
Большой свет |
Болд. |
|
Примечания |
||
|
1823 год 9 мая |
Кишинев |
1830 25 сент. Болдино |
|
26 сент. |
АП |
|
|
И жить торопится и чувствовать спешит К.В. 7 лет 4 месяца 17 дней. |
||
Работа над романом на этом не кончилась. Пушкин исключил из состава романа восьмую главу; ее место займет девятая. Некоторые строфы восьмой он перенесет в последнюю (теперь уже восьмую). А завершит роман «Отрывками из путешествия Онегина». Через год будет написано ещё «Письмо Онегина к Татьяне», вошедшее в восьмую главу; будет продолжаться работа над отдельными строфами. Весь же роман отдельной книгой выйдет в свет только в марте 1833 г. Второе издание (в январе 1837 г.) будет последней книгой Пушкина, вышедшей при его жизни.
Пушкин, казалось бы, в Болдино поставил точку в романе, но он для него такой живой, как жизнь, что расстаться с ним он не в силах. По существу в нем почти вся творческая жизнь, да и человеческая тоже. И ссылки, и скитания, и болдинское затворничество, и опыт романтической поэмы, и работа над «Борисом Годуновым», и стихотворные повести, и исторический роман, и путь к прозе, и почти 300 стихотворений — все это переплавилось в горниле романа, определив его эстетику, философию, поэтику.
Характерной и уникальной особенностью творческой истории романа является его установка на самодвижущуюся реальность, роман выходит в свет по главам. Обнажается сам механизм романного повествования: саморазвитие действия, то, что будет терминологически закреплено в окончательном тексте: «даль свободного романа». Роман становится своеобразным аналогом жизни, ее текучести, непредсказуемости, открытости, и шутливое пушкинское признание «Ишь что выкинула моя Татьяна » в этом контексте не лишено эстетического подтекста, как и печатание романа по главам. Пушкинский роман как живой организм развивается, дышит, болеет... Текст примечаний, которые Пушкин специально выделил в своем итоговом плане, не архитектурное излишество. Они в большей степени, чем примечания к южным поэмам, во-первых, насыщены полемическим пафосом; во-вторых, десятки имен литературных героев, поэтов, романистов обнажают эстетический подтекст, общую литературо-центричность примечаний.
«Евгений Онегин» не случайно называют «романом о романе». На его страницах упомянуты десятки авторов и героев новейших романов (с учетом черновых вариантов это число возрастает на порядок); показательны их характеристики (...два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно...», размышления о собственных планах («Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. <...> Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины»). Но главное — в этом эстетическом контексте через отталкивание от традиции и через ее восприятие формируется «свой» текст, оформляются «свои» принципы романного повествования, рождаются «свои» герои. «Чужое» и «свое» — это прежде всего диалог культур.
Роман начинается с монолога героя, «летящего в пыли на почтовых»; заканчивается он тоже его путешествием. «Отрывки из путешествия Онегина» скорее всего были для Пушкина той девятой главой, которую он «выпустил», но память о которой сохранил в предисловии:
Пора: перо покоя просит;
Я девять песен написал;
На берег радостный выносит
Мою ладью девятый вал —
Хвала вам, девяти каменам, и проч. (5, 199).
«Путешествие Онегина» и духом, и хронотопом своим («Итак, я жил тогда в Одессе...») сопряжено с началом («Но вреден север для меня»), и первое примечание: «Писано в Бессарабии» — соединяет начала и концы и передает общее настроение движения и странствия. Мир в дороге, в пути — вот пафос этого движения. Несмотря на то что «теперь у нас дороги плохи», пушкинские герои постоянно в пути, ибо их жизни измеряются не верстами, а духовными поисками. Пространство романа как национально-исторический топос сознательно раздвигается поэтом. Вся первая глава — мир Петербурга, вторая — начало седьмой — деревенские главы; в седьмой, восьмой действие переносится в Москву, чтобы в «Отрывках из путешествия Онегина» представить маршрут передвижения героя из Москвы в Нижний Новгород, на Кавказ и Крым до Одессы. И эти реальные топосы отражают семантику эпиграфа ко второй главе:
O rus!...
Hor.
О Русь!,
где горацианская «rus — деревня» каламбурно превратилась в транскрибированную Русь.
Пушкинский романный хронотоп поистине энциклопедичен. Комментаторы романа вычислили с точностью и даты рождения героев романа (1795 г. для Онегина; 1803 для Ленского и Татьяны), и хронологию основных событий в промежутке: зима 1819 г. — весна 1825 г. Ленский убит утром 14 января 1821 г., через день после «Татьянина дня», Онегин уезжает из деревни весной 1821 г., путешествует с 3 июня 1821 г. и попадает в Одессу к 1824 г. В романе с необходимой точностью указана смена времен года; с поэтической силой воссозданы особенности осени («Уж небо осенью дышало...»), лета («Но наше северное лето, // Карикатура южных зим...), зимы («Зима!...Крестьянин, торжествуя, // На дровнях обновляет путь...»), весны («Весна, весна! пора любви!..»). Но не менее, чем природное, важно время историческое. Пушкин не злоупотребляет историческими реалиями. Может быть, только не дошедшая до нас в полном объеме романа десятая глава заполняла эти лакуны. Поэту важен сам дух времени, воплощенный прежде всего в истории жизни и духовных исканий его героев. Время историческое для него это — «акт сознания для русского общества». «...В нашем романе время расчислено по календарю...» (5, 194), — замечал в «Примечаниях» к роману Пушкин. И как бы ни относиться к этим словам поэта, по сути они верны: в «Евгении Онегине» важен не природный календарь, а календарь исторической эпохи.
Любопытной особенностью пушкинского хронотопа в «Евгении Онегине» является гидротопика. Реки, озера, ручейки, море, океан как реальные, так и мифические (Лета, Иппокрена, Геллеспонт), как наяву, так и во сне (вспомним «кипучий, темный и седой // Поток, не скованный зимою» в сне Татьяны) заполняют все пространство текста.
Действие романа начинается «на брегах Невы», «по балтийским волнам» привозят европейские товары, а заканчивается «в Одессе пыльной», «Одессе влажной», где «море Черное шумит...» Шум волн напоминает и волненье юных душ героев («в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства», «Любви безумные страданья // Не перестали волновать») и их вольнолюбивые мечты». Волны моря — волнение души — вольность и вольнолюбивые мечты — весь этот лексический ряд глубоко содержателен. Многочисленные гидронимы волны, «девятый вал» воссоздают текучесть бытия, формируя образ «реки жизни». И в этом континууме гидротопики речные фамилии героев не кажутся случайными. Онегин и Ленский — герои-реки, ибо в них воссоздана суть Гераклитовой философии: все течет, все изменяется. Показательно, что их антиподом становится герой, словно пришедший со страниц комедии «Горе от ума», по фамилии Зарецкий (у Гибоедова — Загорецкий). Этот «некогда буян, // Картежной шайки атаман, // Глава повес, трибун трактирный...», сохраняя генетическую память со своим грибоедовским собратом, живет «в пяти верстах от Красногорья» и «в философической пустыне». Это странный топос местопребывания «неречного героя» отражает символически и его чуждость Гераклитовой философии как философии движения и развития.
И ещё, пожалуй, для характеристики атмосферы пушкинского романа важен мотив-образ воздуха и дыхания. Пушкин не случайно такое внимание уделял «пропущенным строфам», и уже при отдельном издании первой главы заметил: «NB. Все пропуски в сем сочинении, означенные точками, сделаны самим автором» (5, 584), чтобы последующие критики и исследователи не искали здесь происков цензуры и крамолы. Но, выпуская строфы (а некоторые из них сохранились и для любого поэта были бы находкой), Пушкин оставляет знаки их существования — принятую в романе их нумерацию римскими цифрами. Так, только в первой главе 5 пропущенных строф (XIII, XIV, XXXIX—XLI); в третьей — третья строфа обрывается на восьмом стихе и продолжается шестью строками точек; четвертая вообще начинается с 7-й строфы, фиксируя пропуск первых шести римскими цифрами «В этих цифрах, — писал известный пушкинист, — даются как бы эквиваленты строф и строк, наполненные любым содержанием; вместо словесных масс — динамический знак, указывающий на них; вместо определенного семантического веса — неопределенный, загадочный семантический иероглиф, под углом зрения которого следующие строфы воспринимаются услосложенными, обремененными семантически»207. С замечательной точностью исследователь воссоздал рождение особого семантического резерва в пространстве пушкинского текста.
Но, думается, в не меньшей мере пропущенные строфы создают ритм повествования, воссоздают сам пульс авторской мысли. Как «Уж небо осенью дышало...», так и пушкинский роман имеет свое дыхание и свой воздух.
И было сердцу ничего не надо,
Когда пила я этот жгучий зной.
«Онегина» воздушная громада,
Как облако, стояла надо мной208 —
это четверостишие А.А. Ахматовой лучше всяких многих слов передает природу поэтического дыхания «Евгения Онегина». Это дыхание чувствуется, конечно, не только в феномене пропущенных строф, но и во всей атмосфере духовной жизни героев романа и его автора. Одним словом, романная самодвижущаяся действительность, сделавшая роман аналогом жизни, оказывается глубоко продуманной в своем национально-историческом, природно-философском, этико-эстетическом качестве. Художественное пространство романа — синтез этих составных.
207 Тынянов Ю.Н. О композиции «Евгения Онегина» // Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 60.
208 Ахматова Анна. Сочинения: в 2 т. М., 1986. Т 1. С. 212.
Давно уже отмечено «многолюдие» пушкинского романа; подсчитано, что в нем, как и в «вечевой трагедии» «Борис Годунов», около 60 персонажей. Среди них, рядом с вымышленными героями появляются живые и реальные представители той эпохи. Достаточно вспомнить, что в петербургской ресторации Талона Онегина ждет Каверин, приятель самого Пушкина; в Москве «у скучной тетки» к Татьяне «подсел» сам князь Вяземский, а «архивны юноши» (так называли обычно представителей любомудрия) «только на Таню чопорно глядят». Сам автор — приятель главного героя. И этот контакт вымышленного и реального, исторического — отражение глубинной связи пушкинских героев с духом времени и его носителями.
В «народе действующих лиц» Пушкин отыскал тех, которые стали выразителями эпохи, воплотив в своих судьбах «акт сознания для русского «общества», что точно почувствовал Белинский, назвав «Евгения Онегина» «исторической поэмой».
Три героя пушкинского романа — три пути, три судьбы и одна группа крови. Разрушив сюжетную основу сентиментального романа с влюбленной парой, отказавшись от монополии романтического героя, alter ego автора, Пушкин расширяет само пространство духовной жизни. Два героя и одна героиня — и ни намека на любовный треугольник, потому что герои прежде всего братья и сестры по духу. Эпиграф к первой главе, известный стих П.А. Вяземского из элегии «Первый снег», «И жить торопится и чувствовать спешит», по существу, эпиграф ко всему роману. Это даже и не эпиграф, а своеобразный девиз героев, их определяющий жизненный принцип. Неслучайно в плане всего романа Пушкин с ним связывает всю историю творения.
Пушкинский роман — это первый роман о судьбах молодой русской интеллигенции, о нелегком пути ее становления, самоопределения. Точкой отсчета становятся те сакральные «осьмнадцать лет», через которые прошел Онегин и которые переживают Ленский и Татьяна. А сама эпоха «гражданской экзальтации» устраивает пушкинским героям экзамен на самостояние.
«Меж ими все рождало споры», «русская хандра им овладела понемногу», «Цель жизни нашей для него // Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал...», «Рассудок мой изнемогает...» — все эти определения и самоопределения духовной жизни героев отражают интенсивность их поисков. «Духовной жаждой томим» — так словами самого поэта можно определить градус этого состояния. Не случайно в тексте романа постоянно будет возникать мотив жара («Поэт в жару своих суждений...», «Безумная душа поэта», «пламенная младость», «Давно ее воображенье // Сгорая негой и тоской, // Алкало пищи роковой...», «Свой тайный жар...», «...ланиты // Мгновенным пламенем покрыты...»), огня, горячки как отражение молодости. «Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред», — философски заключает не то автор, не то Онегин, слушая «поэта пылкий разговор».
Пушкинские герои нонконформисты. Для Онегина деревенское анахоретство — сознательный шаг, как и разрыв с петербургским светом. Для Татьяны, которая «в семье своей родной казалась девочкой чужой», это в большей степени инстинктивное стремление не быть как все. Ленскому с его поэтическим огнем и пылким духом тоже «господ соседственных селений <...> не нравились пиры», «бежал он их беседы шумной». Схождение Онегина и Ленского, сколь они ни были «различны меж собой», — это духовное родство в отвергаемом мире косности. О взаимоотношениях Татьяны и Ленского прямо не говорится ничего, но она считает его «своим братом». И в Онегине Татьяна видит прежде всего духовного наставника и избавителя. Накануне признания в любви она пытается «сконструировать» идеальный образ своего избранника, комбинируя лучшие черты «одушевленных созданий» из своих любимых романов: «Все для мечтательницы нежной //В единый образ облеклись, // В одном Онегине слились».
Не идеализируя своих молодых восемнадцатилетних героев, не скрывая их юношескую наивность, Пушкин последовательно раскрывает их стремление к самосовершенствованию, к воспитанию чувств и разума. И юный поэт, «с душою прямо геттингенской», «поклонник Канта», читающий накануне дуэли Шиллера, и барышня, влюбленная «в обманы и Ричардсона и Руссо», признающаяся в любовном послании, что «рассудок мой изнемогает», алкающая «пищи роковой» — все это признак того состояния, которое отражено в эпиграфе: «И жить торопится, и чувствовать спешит», и вместе с тем характеристики нового поколения русского дворянства — рождающейся молодой интеллигенции.
Татьяна, «русская душою», еще не может по-русски написать свое письмо Онегину (необходим его перевод), но ее «русскость» ни в коей мере не исчерпывается «сказаньями простонародной старины», гаданьями, приметами и верою в сны. Так же, как и французский язык, «обманы Ричардсона и Руссо», не дискредитируют образ «русской души». Сила чувства и характера, верность идеалам, жажда воспитания ума и «память сердца» — вот внутреннее, глубинное выражение ее «русскости». «У кого из народов — такая любовная героиня: смелая — и достойная, влюбленная — и непреклонная, ясновидящая — и любящая»209, — с эмоциональной точностью определила Марина Цветаева национальную сущность пушкинской героини. Пожалуй, важно подчеркнуть, что Татьяна не только «любовная героиня». В ней — предчувствие того типа «русской девушки», который найдет свое развитие в русском романе — от Тургенева до Толстого, и того жизненного его прототипа, который зримо проявится в женах декабристов. Сам процесс превращения провинциальной барышни в ту самую Татьяну, которую мы видим в конце романа, — это путь через горький опыт отвергнутой любви, жестокой отповеди Онегина, через «романные обманы» и попытку проникнуть в «загадку» Онегина, через женитьбу и письмо Онегина... «Любовная героиня» последовательно проходит жизненные уроки: «урок смелости», «урок гордости», «урок верности», «урок судьбы», «урок одиночества». И эти цветаевские определения сопрягают в пушкинской героине любовную историю и духовный поиск.
209 Цветаева Марина. Мой Пушкин // Цветаева Марина. Проза. М., 1989. С. 34.
И поэт, «философ в осьмнадцать лет», пушкинский Ленский — нереализованная личность, размышления на тему деятеля эпохи. Характерно, что среди вариантов будущей судьбы погибшего в самом расцвете сил поэта был и такой:
Исполни жизнь свою отравой,
Не сделав многого добра,
Увы, он мог бессмертной славой
Газет наполнить нумера.
Уча людей, мороча братий,
При громе плесков иль проклятий,
Он совершить мог грозный путь,
Дабы последний раз дохнуть
В виду торжественных трофеев,
Как наш Кутузов иль Нельсон,
Иль в ссылке, как Наполеон,
Иль быть повешен, как Рылеев... (5, 539—540).
В пушкинском романе важно и существенно само состояние поиска героев, поле их интеллектуальной деятельности. Мыслящий и читающий герой — эта реальность русского бытия той эпохи, в романе конкретизируется. Если всмотреться в содержание споров Ленского и Онегина, то важно не столько направление, сколько интенсивность их размышлений: «всё рождало споры», «всё подвергалось их суду».
С особой тщательностью в романе воссоздан круг чтения героев. Не просто перечислены произведения, которые оказываются в их руках, но подчеркивается сознательность их выбора. Если говорится о штудировании Онегиным сочинений Адама Смита, то отмечается, что он был «...глубокий эконом // То есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет» (5, 12. Курсив автора). Если сообщается о «германском духе» Ленского, то чтение Шиллера накануне дуэли не кажется случайностью. А романные «обманы» Татьяны — это органичная часть ее скрытой от глаз посторонних, интимной духовной жизни.
Пушкину важно не только то, что читают его герои, но и как они читают. И здесь можно вспомнить, как Татьяна «влюблялась в обманы Ричардсона и Руссо» и как «поэтическим огнем» Шиллера и Гете «душа воспламенялась» у Ленского, и как в кабинете Онегина «Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся мир иной», и «отметку резкую ногтей», которую хранили «многие страницы» прочитанных Онегиным книг. Но, пожалуй, лучше многих подобных примеров говорит лишь один факт: состояние Онегина, ожидающего ответа на свое письмо к Татьяне:
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки... (5, 184).
Духовное зрение — вот главное в спорах, чтении, размышлениях, в горьком опыте пушкинских искателей.
И здесь самое время сказать, что, конечно, не случайно роман назван «Евгений Онегин». Именно этот герой — не только старший по возрасту (разница с Ленским и Татьяной примерно восемь лет), но и наиболее трезвый, умудренный опытом жизни человек. Прежде всего необходимо подчеркнуть, что он весь буквально соткан из характерологических эпитетов. Их более 50! Вот лишь некоторые их них: «молодой повеса», «ученый малый, но педант», «глубокий эконом», «мой проказник», «почетный гражданин кулис», «театра злой законодатель», «философ в осьмнадцать лет», «второй Чадаев», «франт», «повеса пылкий», «резкий охлажденный ум», «мудрец пустынный», «опаснейший чудак», «фармазон», «печальный сумасброд», «притворный чудак», «сатанический урод», демон, «чудак печальный и опасный», «созданье ада иль небес», «сей ангел, сей надменный бес» и т.д. Сравнения с Чацким, Корсаром, Мельмотом, Сбогаром, Чайльд-Гарольдом, Вертером и т.д. расширяют этот спектр оценок, прозвучавших из разных уст: врагов, автора, Татьяны. Характерно, что многие из этих определений пришли со страниц пушкинской петербургской лирики 1817—1820 гг., где в преддверии «Онегина» он попытался дать коллективный портрет эпохи и ее характерных представителей.
«Неподражательная странность» Онегина, пленившая в нем автора, — не романтическая поза, а состояние духа, отражение той «русской хандры», которая не принесла герою счастья, но без которой он не был бы «первым страдальцем русской сознательной жизни».
В VIII—IX строфах восьмой главы автор выступает в защиту своего героя, выявляет природу своего Онегина. На вопрос «Знаком он вам?» отвечает: «И да и нет». И далее:
Зачем же так неблагосклонно
Вы отзываетесь о нем?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всем,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет, иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры,
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна? (5, 169).
«Русская хандра» Онегина именно потому и не английский сплин, ставший второй натурой романтических, байронических героев, что в ее основе не психологический феномен, не «мировая скорбь», а общее разочарование в себе, в свете, в окружающей жизни. Рефреном звучащие в «Путешествии Онегина» слова «Тоска, тоска!» расширяют пространство «русской хандры», но не избавляют пушкинского героя от мучительных вопросов о смысле собственной жизни: «Я молод, жизнь во мне крепка; // чего мне ждать? тоска, тоска!..» (5, 202).
Онегин, как и его духовные собратья, — в пути. Пройдя через сомнения, ошибки, испытания, он не успокоился. Его «горе от ума» — продолжение судьбы бежавшего из Москвы Чацкого. Потеряв друга, любовь, он пробуждается от «сердечной недостаточности». Его письмо к Татьяне, которое Пушкин заканчивал уже после того, как поставил точку, — важный «поведенческий текст». И хотя нам неизвестна жизнь Онегина после возвращения из путешествия, письмо свидетельствует о его обновлении и духовном возрождении. Стихотворение «Герой», которое создавалось одновременно с работой над последними главами романа, сожжением 10-й и которое Пушкин предполагал напечатать в отдельном издании восьмой, — размышления исторического масштаба о Наполеоне и Николае I, о милосердии. Но одновременно это и эпилог судьбы романного героя. «Оставь герою сердце! Что же //Он будет без него? Тиран...» — эти слова открывают перспективы дальнейшего развития Онегина.
Каждый из трех пушкинских героев и все они вместе навсегда войдут в генетический код русской общественной жизни и словесной культуры как воплощение первого поколения русской интеллигенции, «первых страдальцев русской сознательной жизни».
Возвращаясь к началу нашего разговора о природе пушкинского романа, акцентируем его уникальное свойство, которое прекрасно ощущал и сам автор: «...я теперь пишу не роман, а роман в стихах — дьявольская разница» (10, 70).
Эта «дьявольская разница» ощутимее всего проявляется, пожалуй, в двух моментах поэтики: активность авторского «я» и стиховая фактура романа, реализованная в феномене онегинской строфы.
Вопрос о единстве «Евгения Онегина» как целого неразрывно связан с образом автора. Еще Г.А. Гуковский справедливо заметил, что «самым обаятельным образом «Евгения Онегина» является образ самого Пушкина, все понимающего, умного, тонкого, жизнерадостного и задушевного поэта»210.
210 Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 241.
Всепроникающий голос автора и на правах персонажа («Там некогда гулял и я», «Итак я жил тогда в Одессе»), и творца («Друзья Людмилы и Руслана! // С героем моего романа // Без предисловий, сей же час // Позвольте познакомить вас»; «Я думал уж о форме плана, // И как героя назову...»), и повествователя («Я только в скобках замечаю», его собеседника («Вы согласитесь, мой читатель...», «Гм! гм! Читатель благородный...», и комментатора («Так он писал темно и вяло...») формирует полисемантический строй романа. Как точно заметил исследователь, «русская жизнь говорит всеми своими голосами, всеми языками и стилями эпохи»211. Пушкинское «я», включая многообразие зон контакта с окружающим социумом, обретает миро- моделирующий характер. Именно поэтому представляется ошибочным само понятие «лирические отступления», столь активно вошедшее в практику школьного преподавателя и используемое при анализе других произведений, в том числе поэмы «Мертвые души» Гоголя. В конце пятой главы романа (строфа XL) Пушкин писал: «С изменой юности моей // Пора мне сделаться умней, // В делах и в слоге поправляться, // И эту пятую тетрадь // От отступлений очищать». И это ироническое заявление, связанное с воспоминанием «о ножках мне знакомых дам», вовсе не закрепляет слово «отступления» как повествовательный принцип, а лишь указывает на некоторые «архитектурные излишества».
Авторское слово всепроникающее. С ним связана лирическая философия романа. Поэтому можно говорить о циркуляции лиризма в «Евгении Онегине». Все авторские ипостаси (от автора-персонажа до автора-творца) формируют полисемантическое пространство романа. Не часто предоставляя слово самим героям, Пушкин словно паутиной своей рефлексии окутывает их характеристики, их поступки, «документы» их мысли (письма Татьяны и Онегина, стихи Ленского). Его слово моделирует через пересечение с имплицитным словом героя мир сознания Онегина, Ленского, Татьяны.
Всеобъемлющий образ «я» — «композиционная ось» романа: «речь от «я», речь в первом лице, здесь не отступает от главного в сторону, но обступает со всех сторон то, что можно назвать романом героев; роман в стихах открыто не равен роману героев. Мир героев охвачен миром автора...»212
Пушкинское авторское слово обладает тем эстетическим, этико-философским потенциалом, за которым открывается дух эпохи, своеобразие ее культурной жизни, напряженность исканий молодой русской интеллигенции.
211 Бахтин М. Слово в романе // Вопросы литературы. 1965. № 8. С. 89.
212 Бочаров С.Г. Поэтика Пушкина. С. 107.
Не теряя из вида героев, мы постоянно чувствуем дыхание авторской мысли. «Онегина» «Воздушная громада» — это синтез «романа автора» и «романа героев». Происходит смешение сферы повествования («зоны автора») со сферой сознания героев («зона героев»).
Разумеется, в процессе работы над романом, в течение этого великого творческого семилетия, менялся и автор. Его эволюция от автора-персонажа («Всегда я рад заметить разность между Онегиным и мной»), творца к автору-повествователю — объект специального разговора. Важно подчеркнуть, что с изменением авторской позиции пушкинские герои обретали большую самостоятельность, решительнее освобождались от авторской опеки и выходили в жизнь. Открытость финала — это и акт доверия автора к своим героям. Роман Жизни получил права гражданства в русской словесной культуре.
О феномене онегинской строфы существует огромная литература. Ее возводили к сонету, к «одической строфе» русской поэзии, говорили о ее особой гибкости, интонационном богатстве. Один из авторитетных отечественных стиховедов, акцентируя ее содержательность, подчеркивал, что онегинская строфа «дает легко уследимый и в то же время достаточно богатый ритм: умеренная сложность — простота — усиленная сложность — предельная простота. В этот ритм хорошо укладывается содержательная композиция онегинской строфы: тема — развитие — композиция — и афористическая концовка; первый и последний член этой последовательности более устойчивы, средние — более вариативны»213.
213 Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха. М., 1984. С. 153.
14 стихов, ритмический рисунок строфы «abab ccdd effe gg» — не только формальный момент организации текста в стихе, но и глубоко содержательный момент. Смена интонаций, изящество переходов, перемена регистров, пропуск строф — все это позволило добиться той непринужденности повествования, того дыхания, за которым рождался, говоря словами самого поэта, «союз волшебных звуков, чувств и дум».