Исследователи неоднократно обращали внимание на связь пушкинской маленькой повести с объемным романом Достоевского «Преступление и наказание», видя в их сюжете, в философии, в нравственной проблематике и в поэтике генетическую связь. Двойное убийство (старухи и невинной жертвы), наполеоновская теория и ротшильдовские установки, петербургские типы, философия «преступления и наказания», природа фантастического реализма — все это достаточные основания для такого типологического сопоставления.
Именно поэтому Достоевскому и принадлежит наиболее емкое и точное определение пушкинского новаторства в «Пиковой даме». Прежде всего он увидел в пушкинском герое «колоссальное лицо», необычайный, совершенно петербургский тип — тип из петербургского периода»216. А во-вторых, оценил саму повесть как «верх искусства фантастического»217.
216 Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч.: в 30 т. Л., 1975. Т 13. С. 113.
217 Там же. Т 30. Кн. 1. С. 192.
И эти две особенности пушкинского шедевра не просто глубинно взаимосвязанны, но и определяют нерасторжимое единство проблематики и поэтики «Пиковой дамы» как философской повести.
Уже заглавие и общий эпиграф: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность. Новейшая гадательная книга» окутывают пеленой таинственности все последующее действие. Пушкинский Петербург ощутимо корреспондирует с миражностью и призрачностью гоголевского Петербурга, где «все не то, чем кажется», рождает ощущение фантасмагоричности. Игровая реалия заглавия отсылает к сюжету карточной игры; семантика карты и источник цитаты в эпиграфе провоцируют на анализ философских проблем судьбы и предопределения. Наконец, явление карты в образе старухи-графини выявляет символический подтекст повести. И в этой полисемантике ни один из смыслов не является доминирующим, ибо хронотоп «Пиковой дамы» сколь конкретно-историчен (Петербург 1830-х годов), столь и призрачно-фантастичен, сновидческий (Париж, XVIII в., видения-сны, тайна «трех карт», игра в фараон, таинственный Сен-Жермен).
Мир «Пиковой дамы» подвержен постоянным колебаниям, вибрации смыслов и мотивировок. Уже в первой же главе рассказ Томского о тайне трех карт вызывает многозначность оценок:
— Случай! — сказал один из гостей.
— Сказка! — заметил Германн.
— Может статься, порошковые карты? — подхватил третий (6, 322).
Во второй главе реальные расчеты героя и его сон — грезы о «фантастическом богатстве», мысли Лизы о молодом инженере и ее реальная, пренесчастная жизнь способствует двоению сюжетных ситуаций и формируют «альтернативный мир».
Далее — более: «беспорядок необузданного воображения» Германна превращает его сцену свидания со старухой в страшный сон наяву.
Последнее свидание с Лизаветой Ивановной в 4-й главе, насмешливый взгляд мертвой старухи и ее явление в белом платье, отсылающее к эпиграфу из писателя-мистика Шведенборга (Сведенборга) — в 5-й главе; фантасмагорические видения Германна и оживотворение пиковой дамы — в 6-й — за всем этим и во всем этом не романтические гробовые видения, не балладные ужасы, а жизнь и судьба реального человека, плоть от плоти своего века и своей эпохи.
Ещё Г.А. Гуковский обратил внимание на точность пушкинских определений своего героя, которые последовательно формируют его паспортные данные, своеобразную анкету: «Германн никак не аристократ, он, так сказать, «разночинец» — это его сословное определение. Германн — небогатый человек — это его социальное определение. К этому добавляется, что Германн человек «железного» XIX в., — и это его историческое определение. И то, что Германн обрусевший немец, — и это его национальное культурное определение»218. Наконец, сообщается даже о его почти экзотической для той эпохи профессии: он инженер, т.е. человек дела, нового века техники и промышленности, человек трезвого знания и расчета.
Буквально с первых страниц повести говорится о его профессии: «А каков Германн! — сказал один из гостей, указывая на молодого инженера, — отроду не брал он карты в руки, отроду не загнул ни одного пароли, а до пяти часов сидит с нами и смотрит на нашу игру!» (6, 320). Томский объясняет эту «странность» героя его ментальностью: «Германн немец: он расчетлив, вот и всё!» (6, 320).
Но тот же Томский уже после смерти графини вдруг дает неожиданную характеристику немцу и инженеру: «Этот Германн, — продолжал Томский, — лицо истинно романическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства» (6, 343).
Всего три недели пролегли между этими характеристиками, да и все действие повести укладывается в месяц. Но это то фантастически сжатое и в то же время таинственно растянутое время, которое открыло новое лицо пушкинского героя, превратило его в «колоссальное лицо».
218 Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 343.
Как в «Арапе...», в «Медном всаднике», в «Полтаве», Пушкин использует свой излюбленный прием — историко-культурного параллелизма, очной ставки эпох. В «Пиковой даме» век графини и ее свиты, включающей не только мужа, любовников, но и Томского, Полину, Лизу, — это старый век, XVIII век. И его исторические реалии, материализованные в интерьере и антураже кабинета графини, и его реальные лица: Ришелье, Сен-Жермен, Казанова, герцог Орлеанский — воссоздают атмосферу «баловней судьбы», времени безрассудств и сознания вечного праздника жизни, игры как наслаждения.
Германн — чужак на этом пиру жизни; он одинок; и он «пасынок судьбы». Неслучайно его жизненный девиз: «расчет, умеренность и трудолюбие», а главный принцип: «я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее» (6, 320).
Процесс превращения скромного молодого инженера, трезвого и расчетливого, в страстного влюбленного, в авантюриста и убийцу — сколь реален, столь и фантастичен. Сам мотив карточной игры, проходящий через всю повесть (ее первая фраза «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова» — последняя перед «Заключением»: «Чекалинский снова стасовал карты: игра пошла своим чередом»), как убедительно показал в своем блестящем исследовании «Тема карт и карточной игры в русской литературе начала XIX века» Ю.М. Лотман, несмотря на всю его семиотическую многозначность, — идея времени. Но пушкинское открытие заключалось в том, что «человек играющий» (Homo ludens) в фантастическом мире новых реалий превращается в играющего философа. Легкое веселье и бесшабашность игроков XVIII в. обретает серьезность самоутверждения, честолюбивых амбиций у героя нового века.
Демонизм и наполеонизм Германна — следствие его сознательной позиции стать господином своей судьбы (и семантика его имени Herrmann выявляет это экзистенциальное двоение: господин-человек), «вынудить клад у очаровательной фортуны». Его поединок со старухой, с Чекалинским — судорожное утверждение своего «я». И поза Наполеона («он сидел на окошке, сложа руки и грозно нахмурясь. В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона»), и демонические мысли — за всем этим открывается философия индивидуалистического бунта, а игра в карты превращается в поединок за право первенствовать и быть как все.
Но наполеоновские претензии и сверхчеловеческие, мефистофельские амбиции на поверку оказываются отражением меркантильного века. Преступление и наказание Германна в нем самом. Он «обдернулся», ибо оказался не из того теста, что Наполеон. И его падение в обморок перед гробом старухи, и злоупотребление («против обыкновения») спиртным («в надежде заглушить внутреннее волнение»), и финальное сумасшествие — звенья одной цепи. Вряд ли это были угрызения совести (показательно, что влюбленный герой скоро забывает объект своего трепетного чувства) или раскаянья. Крушение Германна — это кризис романтического индивидуализма («Мы все глядим в Наполеоны...») в столкновении с реалиями «железного века». Он проиграл не в карты; он проиграл жизнь, предав свои жизненные принципы, свое человеческое достоинство, свою любовь.
«Фантастическое должно до того соприкасаться с реальным, что Вы должны почти поверить ему. <...> И вы верите, что Германн действительно имел видение, и именно сообразное с его мировоззрением, а между тем в конце повести, т.е. прочтя ее, Вы не знаете, как решить: вышло ли это видение из природы Германна или действительно он один из тех, которые соприкоснулись с другим миром, злых и враждебных человечеству духов <...> Вот это искусство!»219 — так Достоевский характеризовал феномен пушкинской повести.
219 Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Т 30. Кн. 1. С. 191—192.
Исследуя психологию нового «героя века», Пушкин остро почувствовал раздвоение его сознания. И это было не романтическое двойничество, а отражение фантастической реальности, в которой необузданное воображение, самые честолюбивые проекты разбивались в столкновении с цинизмом нового буржуазного мышления. Фантастические химеры Германна — следствие того, что «две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место» (6, 351).
Колоссальный петербургский тип стал отражением новой картины мира и нового мировидения, и сам метод пушкинского исследования этих новых психологических и социальных реалий претерпел существенные изменения.
После «Повестей Белкина» «Пиковая дама» стала первым законченным произведением в прозе, опубликованным Пушкиным и, следовательно, ставшим реальным фактом литературного процесса и общественного сознания.
В ней ощутима новая повествовательная стратегия автора. Вместо мистифицированного рассказчика рождается образ объективного повествователя, всевидящего автора. «Семантическая многослойность» повести, по мнению В.В. Виноградова, — следствие «параллелизма повествовательных рядов, между собою сюжетно связанных, но соответствующих разным отрезкам повествовательного времени и разным сферам сознания то героев, то повествователя»220. Нарратив «Пиковой дамы» причудлив, как прихотливо сознание героя, фантастичны скачки его воображения, но одновременно в нем постоянно ощущается рука автора, стремящегося к лаконизму и точности.
220 Виноградов В.В. Стиль Пушкина. М., 1999. С. 656.
Мир «Пиковой дамы» базируется на романном сюжете «героя судьбы» и философии истории. Композиция произведения — пролог о тайне трех карт, шесть глав с эпиграфом и эпилогом-заключением, сюжетные переключения из одной эпохи в другую — рождают ощущение романного масштаба. На пространстве каких-то пятидесяти страниц уместилась история целой эпохи и ее фантастического героя. И в этом смысле «Пиковая дама» — это «маленький роман» Пушкина.