Историческая повесть актуализировала интерес русской культуры и общественной мысли к проблемам национальной истории в эпоху самосознания, рожденного в горниле Отечественной войны 1812 г. «История государства Российского» Н.М. Карамзина, идеи французской историографии эпохи Реставрации (сочинения Гизо, Минье, Баранта), феномен исторического романа «шотландского чародея» Вальтера Скотта способствовали становлению исторической повести как формы времени. Не случайно у истоков этого жанра в 1820-е годы был Александр Бестужев-Марлинский. Белинский справедливо назвал его «зачинщиком русской повести»251. Его цикл так называемых «ливонских повестей»: «Замок Венден» (1823), «Замок Нейгаузен» (1824), «Ревельский турнир» (1825), «Кровь за кровь» (1825) — органично вписывется в общее русло декабристского историзма. Главное в этих произведениях — апофеоз храбрости, рыцарской отваги, борьбы против тирании во всех видах. На фоне ливонских сюжетов постоянно возникает тема русской вечевой демократии, связанная с образами древнего Новгорода и Пскова. «Спеши, куда зовет тебя долг гражданина»252 — эти слова из новгородской повести «Роман и Ольга» передают общий дух и настроение исторических повестей Бестужева. И позднее ссыльный Бестужев, публиковавшийся под псевдонимом Марлинский, в своих «кавказских повестях», среди которых особой популярностью пользовались «Аммалат- Бек» (1832) и «Мулла Нур» (1836), верен пафосу героики, что в атмосфере эпохи безвременья 1830-х годов приобретало особый общественный смысл. Вместе с тем ливонские и кавказские повести Бестужева-Марлинского были важным этапом в воссоздании местного колорита. Исторические сюжеты, вписанные в пространство Древней Руси, Ливонии, Кавказа, наполнялись малоизвестными этнографическими и фольклорными реалиями, способствовали через новеллистические ситуации любви, предательства, мести, борьбы за честь и справедливость расширению мира вечных человеческих чувств. «Теперь история не в одном деле, но и в памяти, в уме, на сердце у народов»253 — эти известные слова Бестужева-Марлинского из его рецензии на роман Н. Полевого «Клятва при гробе господнем. Русская быль XV века», опубликованный в 1833 г., сконцентрировали в себе эстетические принципы его исторической прозы. Он попытался «очеловечить» во многом новый для русской литературы жанр, раскрывая историю «домашним образом».
251 Белинский В.Г. Поли. собр. соч. Т 1. С. 272.
252 Бестужев-Марлинский А.А. Сочинения: в 2 т. М., 1981. Т 1. С. 57.
253 Там же. Т 2. С. 416.
Не менее значим был его вклад в развитие светской повести. В стиле его повестей ощущается сочетание двух контрастных стихий: «метафизического» стиля авторского повествования и речей романтических героев и бытового стиля картин светской жизни. Его повести намечали столь важный для литературы 1830-х годов вариант «героя нашего времени».
В основе светской повести лежит любовно-психологическая драма, развитие которой связано со светской средой. «Свет» выступает здесь в роли репрезентанта жизни, в которой искажены многие нравственные понятия, где подавлены под гнетом предрассудков естественные человеческие чувства. Наружный блеск и внутреннее ничтожество светской жизни раскрыты в повестях Марлинского почти с фотографической точностью, что позволяет назвать их своеобразными «физиологиями света».
Вместе с тем выдвижение в центр сюжета нравственных проблем личности придает этим произведениям общественный смысл. Две светские повести Марлинского — «Испытание» (1830) и «Фрегат «Надежда»» (1833) — показательны в этом отношении. Две сюжетные линии первой повести: Алины Звез- дич и Стреминского, Гремина и Ольги — раскрывают романтическую концепцию взаимоотношения личности и общества. Испытание, которое с помощью своего друга Валериана Стреминского устраивает Алине Николай Гремин, оборачивается преображением всех героев. Вопреки всем светским предрассудкам, проявившимся и в самом испытании любви, и в дуэли, поведение Ольги, сестры Стреминского, полюбившей Гремина, — торжество естественных человеческих чувств. В финале повести герои демонстрируют возможность жить по чести и совести вопреки лживой морали света. Наверное, можно упрекнуть автора повести в сюжетных натяжках и некотором мелодраматизме, но важнее другое — стремление Марлинского внедрить в русскую повесть материал реальной жизни, заинтересовать читателя нравственными проблемами личности.
Сюжет второй повести более драматичен и лишен счастливого конца. Отдавшись во власть охватившей страсти, герои не только преступают какие-то правила общественного поведения, но и нарушают законы долга и чести. Правин ради свидания с Верой оставил в шторм без управления свой фрегат. Вера ради любви к Правину разрушила свою семью. Жестокая расплата — раскаяние и смерть героев — обостряет проблему личной ответственности человека за свои поступки. Символический подтекст повести, обозначенный в образах-концептах: Вера — Надежда — Любовь, проявляет психологию поведения героев, их нравственную природу.
Стиль повестей Марлинского обнаруживает характерные особенности их поэтики. Это «быстрые» повести. Их новеллистическая основа: ситуации переодевания, дуэли, случайностей — активизирует внимание и интерес читателя. Еще Белинский говорил о многочисленных «натяжках» в сюжете и слоге его повестей: «...у г. Марлинского каждая копейка ребром, каждое слово завитком»254.
254 Белинский В.Г. Поли. собр. соч. Т 1. С. 84.
Многочисленные сравнения, метафоры, каламбуры, эпиграмматические обороты создают цветистость стиля, так называемые «марлинские капли». Но одновременно они демонстрируют остроумие писателя, его стремление передать живую речь персонажей, выявить ее связь с современными проблемами. Одним словом, как и исторические повести, светские повести Марлинского открывали новые возможности повествования, рождали новые мотивы и сюжеты, обозначали связь истории и современности.