Путь В.Ф. Одоевского от «Пестрых сказок» (1833) к «Русским ночам» (1844) вбирает в себя общий процесс развития русской повести 1830-х годов. Фигура Иринея Модестовича Гомозейки, «магистра философии и члена разных ученых обществ», в «Пестрых сказках» не просто образ мистифицированного рассказчика, но и существенный миромоделирующий фактор. Можно говорить о своеобразном автофилософском характере этого героя-повествователя, о его фаустианстве. Герою Одоевского, «издержавшему всю свою душу на чувства», обремененному «многочисленным семейством мыслей», изначально присущ интерес к «странным наукам» и «странным людям». Он ратует за «широкое поле для воображения», любит «ломать голову над началом вещей и прочими тому подобными нехлебными»255. Гетевский Фауст как выразитель и носитель идеи неустанного поиска уже в своих первых программных монологах выступает в защиту того, что «превыше повседневных нужд».
В этом контексте само заглавие книги Одоевского наполняется важным эстетическим смыслом. Слово «сказка» из жанрового подзаголовка переходит в сферу содержания, жизненной философии. За маской сказочника скрываются рефлексия о жизни (сказки рассказаны «с красным словцом»), ирония и гротеск («И всё мне кажется, что я перед ящиком с куклами...»), моралистический намек («Вот вам и нравоучение»). Один из теоретиков немецкого романтизма в своих «Фрагментах» особое внимание уделяет именно сказке. «Сказка, — писал он, — есть как бы канон поэзии. Всё поэтическое должно быть сказочным»256.
255 Одоевский В.Ф. Пестрые сказки. Издание подготовила М.А. Турьян. СПб., 1996. С. 7.
256 Литературная теория немецкого романтизма. Л., 1934. С. 133.
Определение «пёстрые» могло восходить к творениям античного писателя, представителя «второй софистики» Элиана, автора «Пестрых рассказов», где рассказы о природе и исторических событиях сопровождались философской рефлексией и имели дидактическую установку. Одоевский был знаком с этими сочинениями и не мог пройти мимо нарративных установок их авторов. В мире его «пестрых сказок» соседствуют аллегории, притчи, гротески. Под эгидой «магистра философии» Иринея Модестовича Гомозейки они сопрягаются в некое метафизическое единство. Образ реторты, стеклянной тюрьмы, тема живого и мертвого, философия бессмысленного существования: «Живешь, живешь, нарахтишься, нарахтишься, жить — не живешь, смерти не знаешь, умрешь — и что же останется? сказать стыдно»257 — во всем этом Одоевский открывает философский подтекст русской повести 1830-х годов.
257 Одоевский В.Ф. Пестрые сказки. СПб., 1996. С. 15.
Его последующие повести, ставшие достоянием русских журналов, за фантастическими сюжетами выявляли природу двоемирия и раскрывали характер современного человека. Многообразны формы и пути поиска идеального начала в повестях Одоевского. Повести о художниках соседствуют с мистикоаллегорическими историями о связи человека с миром алхимии и кабалистики, с помощью которых вызываются «стихийные» или «элементарные» духи. «Последний квартет Бетховена», «Себастиян Бах», «Импровизатор», «Opere del cavaliere Giambattista Piranesi», «Живописец» — каждая из этих повестей 1830—1839 гг. актуализировала проблему творческого дарования и его взаимоотношения с окружающей жизнью. «Сильфида», «Саламандра», «Косморама» раскрывали историю встречи и общения человека с таинственными явлениями и стихийными духами, его борения за сохранение собственной души. В центре одной их характерных повестей «Сильфида», имеющей подзаголовок «Из записок благоразумного человека», — жизнь и судьба молодого дворянина Михаила Платоновича. Эпистолярная форма позволяет писателю проникнуть во внутренний мир героя, который, увлекшись чтением сочинений мистиков, алхимиков и кабалистов, пытается вызвать духа воздушной стихии — Сильфиду. С помощью перстня, опущенного в хрустальную вазу с водой, сквозь которую пропускается солнечный луч, ему удается увидеть созданное из солнечных лучей воплощение прекрасной женщины и проникнуть «в другой, новый, таинственный мир». Общение с Сильфидой, ее рассказы о царстве добра и красоты, их взаимная любовь преображают героя. Его записи в журнале — прорыв в мир высокой поэзии. Вместе с таинственной Сильфидой Михаил Платонович совершает путешествие в это новое для себя пространство. Рефреном звучащие слова: «За мной, за мной... Есть другой мир, новый мир...» словно вырывают героя из привычной колеи жизни, возвышают его душу. Но женитьба, вмешательство тестя, лечение мечтателя бульонными ваннами возвращают его в русло обыкновенной жизни. Он сделался «совершенно порядочным человеком: завел псарную охоту, поташный завод, плодопеременное хозяйство <...>; здоровье у него прекрасное, румянец во всю щеку и препорядочное брюшко <...> говорят, что он немножко крепко пьет с своими соседями — а иногда даже и без соседей; также говорят, что от него ни одной горничной прохода нет...»258 В постскриптуме к этой истории герой неожиданно именуется Платоном Михайловичем, и вряд ли это можно считать случайной оговоркой. Имя древнегреческого философа-идеалиста возникает как вариант возможной судьбы русского героя, предавшего свое предназначение и превратившегося в живого мертвеца. Эта тема получит свое воплощение в замечательной повести «Бригадир», которую не без оснований будут сопоставлять со «Смертью Ивана Ильича» Л.Н. Толстого.
Многие из повестей Одоевского впоследствии войдут в его итоговую книгу «Русские ночи» и станут объектом рефлексии «русских мальчиков» — Ростислава, Виктора, Вячеслава и Фауста. Их обсуждения прочитанных историй, дух фаустианства расширяют метафизическое пространство русской повести, намечают ее генетическую связь с русским романом второй половины XIX в.
258 Одоевский В.Ф. Сочинения: в 2 т. М., 1981. Т 2. С. 126.