Другое направление русского исторического романа связано с именем Ивана Ивановича Лажечникова (1790—1869). Его самый известный роман «Ледяной дом» появился в 1835 г. О том, как было встречено читателями это произведение, В.Г. Белинский писал: «Первые издания «Новика» и «Ледяного дома» были не раскуплены, а расхватаны, и скоро потребовались вторые издания». В 1838 г. «Ледяной дом» вышел вторым изданием.
Историческая эпоха, к которой обратился Лажечников, не просто смута, а эпоха реакции и всеобщего страха. Время дворцовых переворотов, последовавших после смерти Петра I, ознаменовалось в 1730—1740-х годах царствованием Анны Иоанновны. Но по существу власть этой курляндской герцогини была номинальной. Бироновщина — так в русской истории обозначили этот период всевластия фаворита и любовника императрицы сына курляндского помещика Бюрена — Эрнеста Иоанна Бирона. Окруженный выходцами из остзейских земель, почти не владея русским языком, он проводил жестокую, антинациональную политику. Атмосфера страха, связанная с появлением тайной полиции и многочисленных шпионов, буквально парализовала жизнь русского общества. Лозунг бироновщины «Слово и дело!» передавал ситуацию преследования каждого, кто посмел неосторожно проронить крамольное слово. Сибирь, каторга, палач, застенки тюрьмы — реальное воплощение «дела». Уже на первых страницах романа зримо воссоздана картина этой жизни: «Только что умолкли языки в колоколах, возвестившие конец обедни, все богомольцы, по одиночке, иного по двое, идут домой, молча, поникнув головою. Разговаривать на улицах не смеют: сейчас налетит послушник, переведет беседу по-своему, прибавит, убавит, и, того гляди, собеседники отправляются в полицию, оттуда и подалее, соболей ловить или в школу заплечного мастера». Так Лажечников с помощью эвфемизмов передает путь в Сибирь и в руки палача.
Со страниц романа, появившегося через десять лет после декабристского восстания, веет памятью о тех событиях и о судьбе его участников. Не случайно, как будет показано ниже, возникает в подтексте «Ледяного дома» образ одного из повешенных — поэта К.Ф. Рылеева. Около 50 эпиграфов, восходящих к памятникам русского фольклора, к произведениям Крылова, Жуковского, Пушкина, ссыльного Бестужева-Марлинского, казненного Рылеева, воссоздают дух времени и его поэтический колорит.
Лажечников не пытается осовременивать историю. Сама история и эпоха бироновщины рождают всякого рода ассоциации. Символ воссозданной романистом эпохи — ледяной дом. Именно в нем сконцентрированы образы холода, бессердечия, жестокости. От ледяной статуи казака Горденко, с которым жестоко расправился Бирон, до свадьбы шута Кульковского, организованной императрицей в специально построенном для этой забавы ледяном доме, — последовательно реализуются и обретают плоть жизни эти образы-символы.
Праздник во дворе кабинет-министра Волынского, собравший представителей всех народов России и восходящий к эпиграфу из поэмы А.С. Пушкина «Братья-разбойники»: «Какая смесь одежд и лиц, // Племен, наречий, состояний!», вводит уже в первой главе тему национального самоопределения и связан с образом центрального героя романа — Артемия Петровича Волынского. Жизнь и судьба этого реального исторического деятеля определяют нарративные стратегии Лажечникова. В отличие от Загоскина репрезентантом эпохи у него становится не вымышленный персонаж (Юрий Милославский), а известный в русской истории герой. Автор «Ледяного дома» раскрывает эпоху в борении страстей, идей, характеров. Как и Бирон, Волынский близок к императрице, и он пытается донести до нее свои патриотические идеи. Он добивается свидания с ней: «Вскоре потребовали Волынского во дворец. Тут имел он уж случай развернуть пред государыней со всем усердием верноподданного и горячностью истинного патриота картину ужасных зол, которыми Бирон отягчил Россию...» (ч. IV, гл. VI). Лажечников воссоздает, идеализируя своего героя, образ истинного патриота, борца за правду и национальные интересы России.
Его страстный монолог (ч. I, гл. V): «Как? Из того, что я могу навлечь на себя немилости, пожалуй — ссылку, казнь, что я могу себя погубить, смотреть равнодушно на раны моего отечества, слышать без боли крик русского сердца, раздающийся от края России до другого!.. система доносов и шпионства, утонченная до того, что взгляд и движения имеют своих ученых толмачей, сделавшая из каждого дома Тайную канцелярию, из каждого человека — движущийся гроб, где заколочены его чувства, его помыслы; расторгнутые узы приязни, родства, до того, что брат видит в брате подслушника, отец боится встретить в сыне оговорителя; народность, каждый день поруганная; Россия Петрова, широкая, державная, могучая — Россия, о Боже мой! Угнетенная ныне выходцем, — этого ли мало, чтоб стать ходатаем за нее пред престолом ее государыни?..» — не случайно вызывал в памяти современников стихотворение Рылеева «Голова Волынского, или Видение императрицы Анны», которое не было напечатано при жизни поэта, но было прочитано на заседании «Вольного общества любителей российской словесности» 16 декабря 1822 г. и распространялось в списках. Словно закрепляя в памяти читателей память о Рылееве, автор «Ледяного дома» совершает беспрецедентный шаг: избирает эпиграфом к завершающей главе романа стихи крамольного поэта, упоминание имени которого было запрещено, из думы «Волынский»:
Сыны отечества! в слезах
Ко храму древнего Самсона!
Там за оградой, при вратах
Почиет прах врага Бирона.
Отец семейства! приведи
К могиле мученика сына!
И закипит в его груди
Святая ревность гражданина!
Вся история казни Волынского в этом контексте обретала современный подтекст.
Исторические лица в романе Лажечникова лишены подлинного историзма. Еще Пушкин предсказал автору «Ледяного дома», что исследования будущих историков обнаружат несоответствие образов Лажечникова исторической истине. Смягчен образ императрицы: в романе она выглядит более сомневающейся и даже скорбящей о невинно казненном Волынском. Карикатурно выглядит в романе образ замечательного русского поэта, автора «Тилемахиды» В.К. Тредиаковского. Но безволие и равнодушие Анны Иоанновны, атмосфера вечных забав (обилие шутов, собачек, наушников) воссоздают главное: ситуацию смуты в умах и душах русского общества. Лажечников впервые в истории русской словесной культуры (и в этом отношении его «Ледяной дом» — продолжение и развитие концепции пушкинского «Бориса Годунова») с такой силой передал кризис власти, ситуацию безвременья русской истории.
Как уже было сказано, в отличие от Загоскина Лажечников делает центральным героем не вымышленное лицо, а исторический характер. Но зато вымышленной оказывается его биография. Не случайно автор «Ледяного дома» меняет фамилии даже у исторических сподвижников Волынского: вместо Хрущов — Щурхов, Еропкин превращается в Перокина, Мусин-Пушкин — в Сумина-Купшина, де ла Суда — в Зуду. Историческое и вымышленное сплетено, и Лажечников, следуя традиции Вальтера Скотта (в романе говорится прямо о «дедушке нашем Вальтере Скотте»), «одомашнивает» историю, заботится об увлекательности повествования.
В этом отношении показательна история любви Волынского и прекрасной молдавской княжны Мариорицы. Вокруг их любви заплетается причудливый, наивный и двойственный сюжет романа: любовная интрига тесно переплетена со столкновением политического характера. Эта двусторонность сюжета столь отчетлива, что можно говорить о двух сюжетах — любовном и политическом. Борение чувств любовника и гражданина, восходящее к классицистическому конфликту чувства и долга, личного и общественного, способствует мелодраматизации повествования. История цыганки Мариулы восходит к сюжету романа Виктора Гюго «Собор Парижской богоматери». Вставные истории нередко тормозят действие. Но, несмотря на эти неизбежные просчеты русского романиста, в произведении удалось выявить сущность эпохи, увидеть ее переклички с современностью. Мелодраматизм и некоторые длинноты подчинены авторской установке — с максимальной полнотой и силой передать трагизм эпохи бироновщины, времени безвластия и ледяного дома. Финальные сцены романа вновь возвращают память читателя к этому символу. Вот два последних абзаца «Ледяного дома»:
«Ледяной дом рухнулся; уцелевшие льдины развезены по погребам.
В доме Волынского, прежде столь шумном и веселом, выл ветер.
Народ говорил, что в нем поселился дух...
Когда растаял снег, на берегу Невы оказался весьма хорошо сохранившийся труп человека с бритой головой и хохлом... Под смертною казнью запрещено было говорить об этой находке»...
Такова история развития русской прозы 1820—1830-х годов. Ее движение от повести к историческому роману было прихотливо, но вместе с тем отчетливо выявляло общие тенденции русской литературы. Пришла эпоха прозы и поэзии действительности. Идет мучительный поиск нового стиля, отвечающего идеям национального искусства. «Чужое» и «свое» взаимодействуют, определяя формы времени и дух времени. На этом фундаменте вырастают открытия гениев русской литературы — Пушкина, Лермонтова, Гоголя.