Стих пока более послушен; Лермонтов лучше чувствует сам ритм его течения, мелодику и интонационный строй. Обратившись к современному материалу, в своей «нравственной поэме» (подзаголовок имеет очевидный иронический смысл) Лермонтов сразу же дает точные следы-вехи, точки отталкивания от высокого образца. «Герой мой добрый малый», «Он был мой друг», «Не правда ль, кто не стар в осьмнадцать лет, // Тот, верно, не видал людей и свет...», «Герой наш был москвич, и потому // Я враг Неве и невскому туману...», «Роман, вперед!..», «Читать любила жалкие романы // Или смотреть на светлый шар Дианы...», «Хотя, божусь, приятель мой, повеса, // Взбесил бы иногда любого беса», «Его учитель чистый был француз, // Marquis de Tess», «И там проказник был препоручен // Старухе-тетке самых строгих правил», «Сначала пристрастился к книгам он, // Но скоро их с презрением оставил...» (2, 275—277, 290, 292, 298— 299, 311) и т.д. — все эти цитаты из лермонтовского «Сашки» ощутимо перекликаются с текстом первой главы «Евгения Онегина». А название поэмы и её фривольный сюжет — очевидная отсылка к подцензурной и по политическим, и по нравственным причинам поэме Александра Полежаева «Сашка», ходившей тогда в списках и хорошо известной среди московского студенчества. «Сашка» — старое названье!» — замечает в первой главе (строфа 33) автор, подчеркивая эту связь. Как известно, и сама полежаевская поэмы была очевидной пародией на первую главу пушкинского романа.
Вся история лермонтовского героя погружена в атмосферу московского публичного дома и взаимоотношений Сашки с одной из его обитательниц, прекрасной еврейкой Тирзой. Их сближают не только плотские утехи, но и родство душ. Их случайная связь стала закономерным звеном в жизни современного молодого героя, представителя «потерянного поколения» 1830-х годах, не нашедшего нравственной цели и смысла жизни.
...Он думал: «Тирза дорогая!
И жизнию и чувствами играя,
Как ты, я чужд общественных связей, —
Как ты, один с свободою моей,
Не знаю в людях ни врага, ни друга, —
Живу, чтоб жить как ты, моя подруга! (2, 286) —
этот простодушный монолог героя, не лишенный иронического ёрничества (во всяком случае, на эту мысль наводит неожиданное ударение в слове «связей»), вместе с тем и выражение его растерянности, потери жизненных ориентиров.
Сочные бытовые зарисовки провинциальной усадебной жизни в истории отца Сашки, в его похождениях с Маврушей, травестийные пассажи («Луна катится в зимних облаках, // Как щит варяжский, иль сыр голландской»; «Кто едет?» — «Муза!» — «Что за черт! Какая?», «Пойдем по снегу, Муза, только тише // И платье подними как можно выше», «Ловлю прыгунью рифму...», «Когда не знал я, что на слово младость // Есть рифма: гадость, кроме рифмы радость!»), восходящие к пушкинской стихотворной повести «Домик в Коломне», как, впрочем, и имена Параша, Мавруша, — всё это связано с освоением стиля бытового повествования и новым способом изображения «доброго малого», обыкновенного современного человека.
Наверное, здесь нельзя не уловить элементы полемики с высоким героем, «героем во фраке» и можно говорить об общем процессе демократизации литературы конца 1830-х годов но важнее для Лермонтова освоение нового материала и выработка нового стиля повествования на пути сближения поэзии и прозы.
«Тамбовская казначейша» — одна из поздних поэм Лермонтова, выросшая из провинциального анекдота о проигрыше мужем-казначеем в карты своей жены, не только демонстрирует мастерство владения этим стилем, но и умение извлекать из сора жизни, из быта драматические страсти и создавать живые характеры.
Если в «Сашке» Лермонтов идет по следам пушкинского «Евгения Онегина», то в «Тамбовской казначейше» он прямо заявляет: «Пишу Онегина размером» — и затем исправно укладывает в онегинскую строфу свою непритязательную историю, тем самым демократизируя сам стиль и способы повествования пушкинского романа. В конце специального «Посвящения», не обольщаясь насчет своего подражания, автор «Тамбовской казначейши» заявляет:
Обычай древний наблюдая,
Мы благодетельным вином
Стихи негладкие запьем,
И пробегут они, хромая,
За мирною своей семьей К реке забвенья на покой (2, 347).
53 онегинских строфы (742 стиха), с традиционным пропуском стихов, обозначенных особым знаком, вместили в себя «быль», «сказку», «рассказ», как автор называет свое сочинение. Ироническая концовка, напоминающая одновременно и финал «Графа Нулина», и конец «Домика в Коломне» с насмешкой о приличной морали и «бессмысленном сюжете», придает истории о тамбовской казначейше амбивалентный характер, учитывая нешуточные страсти и драматизм, разыгравшийся в ней.
Господин Бобковский, губернский казначей, его молодая жена, «тамбовская красотка» Авдотья Николаевна и улан, штаб-ротмистр Гарин, «идеал девиц», «одно из славных русских лиц», — эти три героя разыгрывают как по нотам нравоописательную повесть. Справедливость гоголевского замечания о том, что в Лермонтове «готовился будущий великий живописец русского быта»272 (Гоголь. Т. VIII. С. 402), подтверждается чередованием сцен, воссоздающих жизнь и нравы провинциального городка.
272 Гоголь Н.В. Поли. собр. соч.. М.: Изд. АН СССР, 1952. Т VIII. С. 402.
Начиная с первой строфы, где с документальной точностью традиционного путеводителя обрисован «славный городок», Лермонтов не скупится на жанровые зарисовки. Приезд на зимовку в Тамбов уланского полка, подготовка к этому событию обитателей, портреты героев, завязавшийся роман улана и казначейши, описание обеда в доме казначея, реакции Авдотьи Николаевны на признание улана, карточная игра в доме казначея с подробным описанием ее участников, последствия этой игры — все эти ювелирно воссозданные сцены складываются в картину нравов. И так же, как своего «Сашку» он иронически наградил подзаголовком «нравственная повесть», «Тамбовской казначейше» вполне бы пристало определение «нравоописательной повести».
Но в лермонтовской поэме есть свой «драматически нерв»: недаром к этому времени он апробировал мастерство драматурга. Сцена проигрыша казначеем Авдотьи Николаевны в карты лишена мелодраматизма. В пределах всего трех строф (XLIX — LI) Лермонтов развивает тему «человек-вещь», которая найдет свое развитие в последующей русской литературе, от «Бесприданницы» Островского до чеховской прозы. Лермонтов не пытается передать чувства героини:
Что в ней тогда происходило —
Я не берусь вам объяснить;
Ее лицо изобразило
Так много мук, что, может быть,
Когда бы вы их разгадали,
Вы поневоле б зарыдали (2, 366—367).
Последующая реакция героини уже после ее проигрыша: «бросила ему в лицо // Свое венчальное кольцо» и перенесенная в LII строфу концовка этого смелого поступка, уместившаяся по существу в одно слово: «И в обморок», воссоздают драму беззащитности, бесправия, попрания всех норм человеческого существования. Лаконичные детали: «...медленно и плавно // К столу в молчанье подошла», отсутствие «упреков, жалоб, слез», «Но только цвет ее чела // Был страшно бледен» (показательно вместо «лица» употребление слова «высокого штиля»: чело) — усиливают драматизм ситуации, хотя и не снимают ее амбивалентности. После обморока героини следуют вполне сниженные проявления чувств:
И в обморок. Ее в охапку
Схватив, — с добычей дорогой,
Забыв расчеты, саблю, шапку,
Улан отправился домой (2, 367).
Дальнейший рассказ о реакции на это событие «городка благонравного», напоминающий концовку «Графа Нулина», не возвышая и не приукрашивая произошедшего, тем не менее и не снижает его. В памяти читателя, к которому в последней строфе обратится автор, не изгладится купля-продажа живого человека, его драма, какие она не имела бы причины и следствия. Завершая свой рассказ, иронический автор пишет:
И вот конец печальной были
Иль сказки — выражусь прямей.
Признайтесь, вы меня бранили?
Вы ждали действия? страстей?
Повсюду нынче ищут драмы,
Все просят крови — даже дамы.
А я, как робкий ученик,
Остановился в лучший миг;
Простым нервическим припадком
Неловко сцену заключил,
Соперников не помирил
И не поссорил их порядком.
Что ж делать! Вот вам мой рассказ,
Друзья; покамест будет с вас (2, 368).
Так же, как в «Домике в Коломне», Пушкин рассказал октавой анекдот о кухарке, переодевшемся в женское платье мужчине, так с помощью «аристократической» онегинской строфы Лермонтов передал анекдот о тамбовской казначейше. Только, пожалуй, настроение и эффект от рассказанного другие: остается чувство «смеха сквозь слезы» и ощущение жестоких нравов и бесчеловечной жизни.