Если в «Сашке» и «Тамбовской казначейше» Лермонтов попробовал свои возможности в жанре сатирико-иронической поэмы, продемонстрировав мастерство нравоописателя и тонкого психолога, то его «Песнь про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» стала этапом в развитии русской исторической поэмы и приемов фольклорной аранжировки. Пожалуй, после пушкинской «Полтавы» русская литература не знала произведения такого масштаба в воссоздании национальной истории.
Высоко оценивая лермонтовскую «Песню...», Белинский справедливо замечал, что «поэт вошел в царство народности, как ее полный властелин, и, проникнувшись ее духом, слившись с нею, он показал только свое родство с нею, а не тождество» (T. IV. C. 517).
Обратившись, как и в «Боярине Орше», к эпохе русского средневековья, к царствованию Ивана Грозного, Лермонтов изначально объективировал повествование, придав рассказанной истории статус народного предания, исторической песни. Как убедительно показал исследователь лермонтовского творчества, «Сюжет «Песни...» опирается на русскую народную балладу и историческую песню балладного типа <...> Типично фольклорным является композиционный принцип троичности с восходящей градацией; в центральных мотивах (тяжелого боя и др.), поэтическом языке и стихе улавливаются черты поэтики баллады» (ЛЭ. С. 598), а отрицательные сравнения («Не сияет на небе солнце красное,// Не любуются им тучки синие: // То за трапезой сидит во златом венце, // Сидит грозный царь Иван Васильевич»), многочисленные повторы в совокупности с употреблением синонимов и тавтологией («Не шутку шутить, а людей смешить», «Прогневался гневом, топнул о землю»), «перехваты»-повторы («Повалился он на холодный снег, // На холодный снег будто сосенка, // Будто сосенка во сыром бору»); анафорические зачины стиха, использование постоянных эпитетов (добрый конь, вострая сабля, воля вольная, лютая смерть и т.д.), уменьшительно-ласкательные имена: «голубушка», «сторонушка», «детинушка», специфически-народная лексика («супротив», «нониче», «промеж», «бесталанная») — всё это проявление народно-поэтической традиции на всех уровнях поэтической системы «Песни...» (ЛЭ. С. 412). К этому можем добавить особенности цветописи «Песни...» в традициях иконописи: преобладание красного, синего, белого, золотого цвета.
Но, пожалуй, главное открытие Лермонтова как поэмного повествователя было введение в текст образов гусляров, поющих свою песню для «доброго боярина» и «боярыни его белолицей». Этот коллективный голос народного сознания появляется непосредственно в поэме всего 4 раза: во вступлении и три раза — в конце каждой части. Этот образ и голос не просто обрамляют текст, но и вносят в него элемент объективности, исторической достоверности. «Нашу песню сложили мы», «Мы сложили ее на старинный лад, // Мы певали ее под гуслярный звон // И причитывали да присказывали» — так уже в самом начале, обращаясь к царю Ивану Васильевичу, певцы-гусляры берут на себя ответственность за «песню», подчеркивая, что «православный народ ею тешился», «И всё слушали — не наслушались» ею в доме боярина Матвея Ромодановского.
В отличие от «Боярина Орши», где образ исторического героя, Иоанна Грозного, лишь заявлен в экспозиции поэмы и не реализуется в действии, в «Песни...» он — одно из действующих лиц: сюжет первой и третьей части развивается при его непосредственном участии; он показан в словах и поступках. Его характеристики: «грозный царь», «нахмурил царь брови черные», «словно ястреб взглянул с высоты небес», «об землю царь стукнул палкою», «промолвил царь слово грозное», «царь Иван Васильевич // Прогневался гневом, топнул о землю // и нахмурил брови черные...», «...возговорил православный царь» — воссоздают облик Ивана Грозного, самодержца и вершителя судеб. Но одновременно говорится о его человеческом облике: «Пирует царь во славу божию, // В удовольствие свое и веселие», «Улыбаясь, царь повелел тогда // вина сладкого заморского...», «И сказал смеясь Иван Васильевич»; отправляя на казнь купца Степана Калашникова, он обещает «не оставить моей милостью» всю его семью.
Разумеется, Лермонтову была знакома характеристика царя- тирана, данная Карамзиным в его «Истории государства Российского». Вероятно, он знал и об отношении к Ивану Грозному славянофилов, рассматривавших его деспотизм и тиранию как следствие извращенности его характера. Но в своей трактовке царя Ивана Васильевича он в большей степени опирался на фольклорные источники, в частности «Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым», на исторические песни из других собраний. Его царь грозен, но вместе с тем он действует по закону и вершит свой жестокий суд согласно собственным установлениям.
Два других героя «Песни...» — антагонисты, но Лермонтов стремится посмотреть на них уже не глазами романтика, как это еще было в «Боярине Орше», буквально сотканном из байроновских цитат в эпиграфах, а трезвым взглядом народного сознания, с точки зрения нравов, обычаев, а главное — морали того времени.
Опричник Кирибеевич, признаваясь царю в своей преступной любви к купеческой жене Алене Дмитриевне, понимая неправедность и бесчестность своих мыслей, тем не менее не останавливается в своих дальнейших шагах, пытаясь соблазнить и опорочить ее. Показательно, что, узнав о греховных мыслях Кирибеевича, царь не выражает своего отношения к ним (рассказ опричника кончается многоточием), тем самым если не благословляя его на их существование, то и не запрещая их, не предостерегая своего «верного слугу».
Фигура царского любимца — дальнейшее развитие в лермонтовском творчестве образа демонического героя, лишенного нравственных ориентиров, исходящего только из своих волюнтаристских устремлений. Его монолог — рассказ о своей «думе черной», смесь бахвальства и тяжелых мыслей, просьба к царю отпустить его «в степи приволжские, на житье на вольное, на казацкое». И тем не менее его дальнейшее поведение — свидетельство того, что его страсть бесконтрольна. Он действует, не боясь осуждения и расплаты. Его демонизм скорее поза, чем сущность. Соблазняя Алену Дмитриевну, он предлагает ей те же «дары драгоценные»: «Хочешь золота али жемчугу? // Хочешь ярких камней аль цветной парчи?», которые обещал ему царь, стараясь «пособить» его горю.
Совершенно новое развитие получает в лермонтовской «Песне...» тип героя-бунтаря, свободолюбца. Степан Парамонович Калашников, «молодой купец», «статный молодец» лишен всякого ореола романтического разочарованного героя. И его внешний облик, и род его занятий («За прилавкою сидит <...> Шелковые товары раскладывает, // Речью ласковой гостей он заманивает, // Злато, серебро пересчитывает»), и его семейный уклад — словно списаны со страниц «Домостроя». Он скорее молодой боярин Орша, чем его антипод Арсений. С Арсением генетически связан молодой опричник.
Конфликт, поединок Кирибеевича и Калашникова, их кулачный бой приобретает общественно-социальный смысл. По существу, молодой купец, демократический герой выступает против произвола представителя царской власти. «Невольник чести», купец Степан Калашников, вступая в поединок, подумал: «Постою за правду до последнева!» И если «удалой Кирибеевич», выходя на поединок только «Царю в пояс молча кланяется», то Степан Парамонович «Поклонился прежде царю Грозному, // После белому Кремлю да святым церквам, // А потом народу русскому». И этот «поклонный» ритуал выявляет в нем не просто частное лицо, а защитника нравственных норм народной жизни, выразителя народных представлений о чести и человеческом достоинстве.
«Песня...», созданная в 1837 г., не могла не вызвать ассоциаций с трагическими событиями пушкинской дуэли. В этом смысле «Смерть поэта» и «Песня...» обретали внутреннюю, глубинную связь. Не преувеличивая масштаба символикоаллегорических подтекстов «Песни...», можно сказать, что как и дума Кольцова «Лес», она стала гимном русскому богатырству, размышлением о трагической судьбе «невольников чести».
А в общем контексте лермонтовского творчества это был очевидный и решительный шаг в осмыслении национальных сюжетов и в освоении народного стиля. Это не могли не почувствовать современники Лермонтова. «... поэт от настоящего мира не удовлетворяющей его русской жизни, — писал В.Г. Белинский, — перенесся в ее историческое прошедшее, послушал биение его пульса, проник в сокровеннейшие и глубочайшие тайники его духа, сроднился и слился с ним всем существом своим, обвеялся его звуками, усвоил себе склад его старинной речи, простодушную суровость его нравов, богатырскую силу и широкий размет его чувства...» (T. 4. С. 504).