Младший современник Пушкина, почти ровесник Лермонтова, Николай Васильевич Гоголь (1809—1852) вошел в литературу, когда уже владычествовала проза. И первый его опыт — стихотворная «идиллия в картинах» «Ганц Кюхельгартен» (1829), почти весь тираж которой автор, выступивший под псевдонимом Алов, предал огню, стал и его последним сочинением в стихах. Весь творческий путь писателя, с 1831 г. и до последних дней, — это путь великого русского прозаика, автора повестей и прозаической поэмы «Мёртвые души». И его комедии тоже прозаические. Между его прозой и драматургией есть глубинная генетическая связь не только с точки зрения их стилевой фактуры, но и в общей природе художественного мышления их творца в аспекте мировоззренческих поисков.
Жажда синтеза, сотворения особых художественных ансамблей — определяющая тенденция гоголевского творчества и его этико-философских, религиозных устремлений.
Гоголю тесно внутри одного, отдельно замкнутого текста. Он ищет для него контексты истории, культуры, пытается вызвать цепную реакцию смыслов, отзвуков через соотношение произведений. Так возникает замысел «маленьких комедий», видимо, по аналогии с «Маленькими трагедиями» Пушкина. «Ревизор» становится своеобразной театральной космогонией, в которой две редакции, «Театральный разъезд», пояснительные заметки к афише, «Развязка», по замечанию исследователя, «очерчивают вокруг «сборного города» всё новые и новые круги, стремясь замкнуть его еще плотнее»292. «Мёртвые души» — с их ориентаций на трехчастную структуру «Божественной комедии» Данте, с анфиладной композицией, фиксирующей передвижение автора и героев как внутри сюжетной аферы Чичикова, так и в большом российском пространстве, — впитали в себя традицию циклической организации текста. Циклизация — в генах гоголевского мышления, ибо она не только сопрягает и интегрирует тексты в художественное единство, но и выявляет их мирозиж- дительную суть.
292 Виролайнен М.Н. Гоголевская мифология городов // Пушкин и другие. Новгород, 1997. С. 231.
Именно поэтому гоголевские прозаические циклы больше чем циклы и уж тем более сборники повестей; они — книги в их изначальном, сакральном смысле, книги Бытия, книги Жизни. Гоголевское пятикнижие: «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1831), «Миргород» (1835), «Арабески» (1835), Повести третьего тома Собрания сочинений, так называемые «Петербургские повести» (1842), «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847) — художественное единство, синтез повестей и статей, живой творческий организм, когда один текст является продолжением и развитием другого, комментарием к нему. Процесс саморегуляции (отбора, организации, перестановки и перекомпановки материала, существование текста в разных редакциях и в иных контекстах) естественен в гоголевской художественной системе.
Показательно, что Пушкин дважды: в 1831 и 1836 гг., оценивая первое и второе издание «Вечеров», назвал их «книгою» — сначала «истинно веселою», а затем «русской». Организация художественного пространства книги (деление на части и главы, эпиграфы, примечания, система рассказчиков), а самое главное — единство мирообраза, зафиксированное уже в заглавии, свидетельствует о проницательности этой оценки- характеристики.
Каждая из пяти книг Гоголя созидала не только свою мифологию пространства-города, но и творила мир, выходящий за пределы обозначенного топоса. И хутор близ Диканьки, и Миргород, и Петербург, и вся Россия для Гоголя — часть большого мира, всего мира, всемирного космоса. Не случайно последняя повесть Гоголя, завершающая третий том его повестей — «петербургских повестей», в своем заглавии заключает палиндром: «Рим» — мир. Именно поэтому в гоголевском пятикнижии последовательно формируется оригинальный художественный синтез Всемира, этико-философская и поэтическая категория, сопрягающая в рамках циклического нарратива историософию, антропологию и поэтическую образность. Процесс разрушения Всемира и его созидания, сопряжение Всемира с миром национального бытия и социума — отражение мучительного пути Гоголя — художника и мыслителя.