(1828—1910)
Каждый настоящий большой писатель самобытен; это аксиома, почти тавтология, и все же нередко в курсах истории литературы все писатели оказываются на одно лицо в качестве реалистов, гуманистов, патриотов, мастеров слова и т.д. Одна из причин этого — в игнорировании или недостаточном внимании к цели творчества каждого отдельного писателя. В былые времена считалось, что все писатели преследовали одну цель, полагавшуюся обязательной, — правдивое изображение жизни, обличение противоречий исторической действительности. Со временем ввиду явно догматического, навязываемого всем художникам представления о цели творчества сама проблема была дискредитирована, заниматься ею стало считаться дурным тоном, а среди писателей появилось немало таких, которые даже не хотели о ней слышать.
Но для истории литературы проблема существует, и она открывает неопределенно широкое поле различных целей. В своеобразии, новизне цели проявляется высшая степень самобытности писателя. Она определяет стиль, статус героев, средства их характеристики и т.д., по сути, любые параметры произведения.
Толстой четко определял свои цели в искусстве, причем полемически по отношению к своим коллегам по цеху. В известном письме к П.Д. Боборыкину он изложил свое авторское кредо времени создания «Войны и мира»: «Цели художества несоизмеримы (как говорят математики) с социальными. Цель художника не в том, чтобы неоспоримо разрешить вопрос, а в том, чтобы заставить любить жизнь в бесчисленных, никогда неистощимых всех ее проявлениях»18.
18 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 11. — С. 100.
Толстой противопоставляет свое искусство романам предшественников и современников — Гончарова, Тургенева, Чернышевского, отказывается идти с ними в одном направлении и таким образом вступает с ними в спор о назначении литературы.
Гончаров стремился посредством правдивой картины жизни научить читателя житейской мудрости; Тургенев в своих романах прояснял и оценивал общественно-политические идеи русского общества; Чернышевский хотел сказать, что надо делать, чтобы все были счастливы, а Толстому важно было «заразить» читателя любовью к жизни. Каждый писатель считал свою задачу самой важной и самой нужной и потому отдавал для ее решения все свои силы. И все же мы должны признать, что Толстой превосходит своих собратьев по перу по самобытности цели и, если так можно выразиться, по фундаментальности. В целом русское общество не видело существования и не осознавало актуальности проблемы, поднятой Толстым, бессознательно считая любовь к жизни несомненным природным свойством человека. А если проблема смысла жизни ставилась, то решалась пессимистически, как у Тургенева. Причем показательно, что серьезной, живой и широкой полемики взгляды Тургенева на жизнь не вызывали: передовая мысль, хотя не соглашалась с ними, но как будто не считала нужным их оспаривать. Между тем вопрос о смысле жизни — фундаментальный, и во все времена и у всех народов он решался древнейшим знанием, возникшим раньше науки и философии, — религией. Известно множество народов, не имевших науки и философии, но народа без религии никогда не было, потому что она открывала человеку смысл жизни, без которого любая деятельность теряет всякое значение. Поэтому религиозные проблемы были самыми важными и для отдельного человека, и для общества и народа в целом. Так, кажется, было всегда, за исключением того странного времени, середины XIX века, когда люди пришли к мысли, что духовно-нравственной проблемы жизни просто не существует, а смерть игнорировали как нечто несущественное. По общепринятому тогда убеждению, человек должен думать не о смысле жизни, а только о чисто внешнем ее благоустройстве.
Толстой в «Войне и мире» хотел напомнить своим современникам о важности извечных проблем бытия и «заставить» полюбить жизнь, для чего открыть ее смысл, неуничтожимый смертью. Как эпоха целиком сосредоточилась на материальных условиях жизни, так в противовес ей он был поглощен размышлениями над смыслом жизни. Толстой находился в постоянном поиске, определившем его путь человека и писателя, жизненный и творческий. Он считал своим долгом писать о том, что нашел в своей жизни, о таком ее понимании, о тех верованиях, которые делали его существование неизменно гармоничным и радостным.
Для Толстого основным стимулом к созданию нового произведения был новый взгляд на вещи, новое понимание жизни, потому герои многих его произведений носят автобиографический характер. Мы находим черты Толстого в Николеньке Иртеньеве («Детство», «Отрочество», «Юность»), Оленине («Казаки»), Пьере и Андрее («Война и мир»), Левине («Анна Каренина»).
Понятно, что когда он терял смысл жизни, ему не о чем было рассказать читателю, он оставлял литературу и возвращался к ней вновь, когда находил новый смысл жизни.
«Война и мир» (1869). Задача, за которую взялся Толстой, уникальна и в русской, и в мировой литературе. Он бросал вызов своим современникам-писателям, убежденным, что назначение литературы если не в разрешении, то в освещении социальных проблем: крепостного права, эмансипации женщин, соблюдения законов, невежества и т.д. Он также стремился сломать традицию русской литературы представлять лучших людей, героев времени несчастными, разочарованными, не способными любить и ценить жизнь.
Онегин, Печорин, Рудин, Бельтов породили в русском обществе стойкий предрассудок, что незаурядный, талантливый, умный человек всегда несчастен и должен быть таковым, потому что он выше среды и чувствует себя отчужденным и одиноким. В русской литературе «одинокий» и «несчастный» — почти синонимы. В несчастье человек чувствует себя одиноким и страдает от этого. В экзистенциализме есть выражение: «человек брошен в этот мир», оно означает предельное метафизическое одиночество человека. Но в радости человек чувствует себя в гармонии с миром, в связи с другими людьми, а в солидарности с людьми он испытывает радость.
Мечтой русских передовых людей было построение счастливого общества, то есть такого, в котором люди бы находились в гармонии с ним. Толстой видит задачу не в том, чтобы изменить мир, а в том, чтобы в нем, каков он есть, найти высший смысл и гармонию. Можно сказать, что «Война и мир» — произведение высшей радости и гармонии. И эти два свойства определили своеобразие его жанра и построения. Общепринятое определение жанра книги Толстого как романа-эпопеи, конечно, не раскрывает в полной мере все ее содержательные аспекты, но все же указывает на наиболее существенные.
Двойное название говорит о некой двойственности природы «Войны и мира» и объясняется тем, что в нем сочетаются свойства романа и эпопеи. Главной приметой эпопеи считают целостность и широту изображаемого мира, охватывающих и нравственные законы, и устои семьи, и религиозные воззрения, все, «что только можно причислить к поэзии человеческого существования»19.
Но эту целостность мира невозможно придумать, она должна присутствовать в действительности, и поэтому Толстой выбирает для повествования войну 1812 года, когда перед лицом врага возникает национальная солидарность. В книге, как было замечено исследователями, мы видим две различные ситуации, два различных состояния мира — мир в мирное время и мир в войне.
19 Гегель Г. Эстетика: В 4 т. — М., 1971. — Т. 3. — С. 460.
В первом случае он отмечен раздорами, интригами, противоречиями — в нем царит дисгармония. Пьера с помощью интриги женят на Элен, Пьер дерется на дуэли с Долоховым, Соня не принимает предложения Долохова, Наташа разрывает отношения с князем Андреем, тот ищет встречи с Анатолем, чтобы вызвать его на дуэль. Благодаря войне 1812 года возникает мир эпического согласия и солидарности, дающий материал для эпопеи. Долохов перед Бородинским сражением обнимается с Пьером и просит у него прощения, Андрей испытывает чувство христианской любви к Анатолю, Наташа просит князя Андрея простить ее. Свидание Наташи с раненым Андреем Болконским скорее напоминает бессмертную «Илиаду», чем русские романы XIX века, которые строятся на конфликтах и противоречиях — это ключевые понятия, без которых их невозможно осмыслить. Их главные герои, как правило, не находят своего места в жизни, или то, к чему они приходят, оценивается как потеря, поражение. Татьяна не может выйти замуж за Онегина, невозможно представить женатого Печорина или Бельтова, Обломов теряет Ольгу Ильинскую, женитьба Адуева представлена как результат его духовного падения.
В «Войне и мире» любовь приводит Наташу и Пьера, Марью и Николая к счастливому, гармоничному браку. И в книге Толстого согласие торжествует во всех сферах жизни: и в личной, и в семейной, и в народной.
В романах Тургенева вся действительность делится на значительную, куда относится общее историческое бытие, и бытовую — мелкую, прозаическую, потому что его герой только через историю был связан с всеобщим. Толстой полемизировал с таким широко распространенным в русском обществе взглядом. Любая форма жизни — личная, семейная, народная, бытовая, историческая — для автора «Войны и мира» равно значительна, субстанциальна, поэтична, как подлинная. Поэтому Толстой равно серьезно рассказывает о детских играх, военном сражении, охоте, любви, смерти. Взгляд на мир, считающий значительным только общее, историческое бытие, отрицается как заблуждение, которому отдали дань и князь Андрей, и Пьер. Обращаясь к другу, князь Андрей говорит: «Женись стариком, никуда не годным... А то пропадет все, что в тебе есть хорошего и высокого. Все истратится по мелочам. Да, да, да!»
Жизнь убедила князя Андрея в ошибочности его «наполеоновских» стремлений и порожденного ими пренебрежения семейным, домашним. Как бывает духовная близорукость, не позволяющая человеку видеть великое, историческое и возвышенное, так бывает и духовная дальнозоркость — порок, мешающий видеть близкое, домашнее. Пьер, так же как князь Андрей, избавился от дефекта дальнозоркости, пройдя испытания войной и пленом. «Он не умел прежде видеть великого непостижимого и бесконечного ни в чем. Он только чувствовал, что оно должно быть где-то, и искал его. Во всем близком, понятном он видел одно ограниченное, мелкое, житейское, бессмысленное <...> Теперь же он выучился видеть великое, вечное и бесконечное во всем...»
То, к чему пришел Пьер, составляет важный итог книги Л. Толстого и его философии жизни. Человеку для нормальной полноценной жизни необходима вечность, только тогда она имеем смысл. Без сознания бесконечности не может быть смысла, а значит, радости жизни. Главное дело человека — выучиться видеть вечное и бесконечное. В этом и заключается проблема, а вовсе не в переустройстве мира, как были убеждены современники Толстого, с которыми он ведет постоянный спор на страницах своей книги.
Что делать? На этот вопрос всей русской литературы автор «Войны и мира» отвечает: не швейные мастерские заводить, а учиться видеть и чувствовать бесконечность и свою сопричастность ей. Конечно, Толстой односторонен, тенденциозен, но не он один, а многие великие мыслители, учители человечества видели самую важную проблему либо в обновлении мира, либо во внутреннем совершенствовании человека. Очевидно, что мы не можем принять крайности и односторонности их позиций и закономерно должны стремиться к культурному синтезу всего истинного и лучшего, что было ими создано.
Выше мы говорили, что Толстой в «Войне и мире» признает подлинными разные сферы и формы человеческого бытия, разные, но не все. О политической, государственной, общественной деятельности он говорит с неизменной насмешкой и иронией. Это неподлинная, призрачная деятельность. Политические и государственные деятели — рабы обстоятельств и слепо выполняют волю Провидения. Особое внимание Толстого к истории и политике было порождено эпохой 60-х годов, когда была задумана и писалась «Война и мир». В начале незаконченного романа «Декабристы», из замысла которого впоследствии и возникла «Война и мир», он дал краткое ее описание. По мнению писателя, это было «время цивилизации, прогресса, вопросов, возрождения России», «когдаявилось вдруг столько журналов», «когда со всех сторон появились вопросы» и «все пытались разрешить их», «когда все хотели исправить, уничтожить, переменить, и все россияне, как один человек, находились в неописанном восторге».
После долгой тридцатилетней (1825—1855) почти полной безгласности огромная страна получила возможность обсуждать свои проблемы, что вызвало колоссальную потребность в печатном слове: всего за пять лет, с 1856 по 1860 год, в России появилось 145 новых журналов!
Все общество вдруг охватили политические вопросы, все интересы сосредоточились на политике. Литература, кажется, целиком поглощена поиском идеологии и героя, которые поведут страну по пути прогресса. Несмотря на то что герои литературы 60-х годов представляются такими непохожими, все они — Катерина («Гроза»), Базаров («Отцы и дети»), Обломов и Штольц («Обломов»), Рахметов, Вера Павловна («Что делать?») — взвешены на весах истории и оцениваются по своей возможности способствовать развитию страны.
Для Толстого, не верившего в политику, в возможность с ее помощью управлять историей, такое положение представлялось глубоким заблуждением. И он тоже вступил в спор, который вели между собой русские писатели, выступив разом против всех. По его мнению, управлять историей не дано никому, история — процесс бессознательный, стихийный. Ни цари, ни полководцы, ни герои, как считалось раньше; ни писатели, реформаторы и философы, как думают сейчас, в действительности не определяют ход исторических событий. Концепция истории в «Войне и мире» носит явно выраженный полемический характер, и хотя Толстой пишет о войне 1812 года, отвечает он на проблемы 60-х годов.
На примере Отечественной войны писатель хотел показать своим современникам, что такое история, каковы ее движущие силы. Прежде всего Толстой подвергает критике расхожую точку зрения на историю как на полностью зависящую от воли отдельных личностей. Он высмеивает ученых, изображающих исторические события как совершающиеся исключительно по желанию и расчету царей, министров, полководцев. И здесь он, конечно, прав, но когда он отрицает всякое значение, всякую роль выдающихся личностей в истории, то, очевидно, ошибается и впадает в неразрешимое противоречие. Заслуга Толстого в том, что он поставил вопрос о свободе человека. В истории, в отличие от природы, действует человек, поступающий по своему желанию и усмотрению, то есть свободно, что делает историю особым предметом изучения. Но, признавая свободу человека, Толстой, по существу, ее отрицает в истории, оставляя ей место только в частной жизни, противореча своему же тезису: «как только нет свободы, нет и человека».
И не случайно он называет общую историческую жизнь «роевой», уподобляя ее тем самым жизни пчелиного роя, которая совершается инстинктивно, бессознательно и потому не имеет истории. «Царь есть раб истории» — утверждает Толстой. И чем выше стоит человек на государственной лестнице, тем более он зависим в своих решениях от окружающих, общества, народа. Сама по себе эта мысль верна, но только до известной степени. Справедливо будет сказать, что царь (власть вообще) — и хозяин истории, и от его решения зависит хоть и не все, но многое. В «Войне и мире» мы находим эпизоды, подтверждающие и одно и другое положение.
Александр I назначил Кутузова главнокомандующим вопреки своему желанию, послушно выполняя волю русского общества. Здесь царь был рабом истории.
Но в книге Толстого есть совсем иные примеры, когда решение, определившее ход войны, зависело всего от одного человека. Судьбоносным был приказ Кутузова оставить Москву. Решиться на него полководцу было невероятно трудно, но, может быть, благодаря ему была выиграна война. Описание Совета в Филях исполнено истинного драматизма. Читатель присутствует при живом действии и понимает, что от исхода обсуждения зависит судьба России. Поэтому уверения Толстого, что, независимо от приказа Кутузова, сражение все равно бы не состоялось, выглядит противоречием теории живой жизни. По теории — Кутузов мог и не отдавать приказа (от этого ничего бы не изменилось), а в действительности, так ярко и убедительно изображенной художником, — он своим личным решением определил дальнейший ход войны и предстал как волевой и решительный военачальник, как глубокий и дальновидный стратег. Если бы Толстой нарисовал картину Совета в Филях в соответствии со своей теорией, она была бы комичной: Кутузов с важной серьезностью отдает никому не нужный приказ. Если бы Кутузов никак не влиял на события, то он был бы куклой, а не полководцем. Он предвидел ход событий и после Совета в Филях предсказал судьбу французской армии. «Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать как турки, — <...> прокричал Кутузов, ударяя пухлым кулаком по столу...»
Тенденция Толстого преуменьшать или даже совсем отрицать значение сознательных действий на исторической арене очевидна. Пожалуй, это самое слабое место в его великой книге. Если согласиться с писателем, надо признать, что ни политика, ни культура не играют никакой роли в истории, и человек вообще не может ставить и достигать исторические цели.
Очень резко и справедливо критиковал философию истории Толстого в «Войне и мире» Тургенев: «...говоря словами Л. Н. Толстого, только та деятельность приносит плоды, которая бессознательна. Как это подумаешь, северные американцы во сне, без всякого сознания, провели железную дорогу от Нью-Йорка до Сан-Франциско?Или это не плод?»20
20 Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Письма. — Т. 8. — М.; Л., 1960—1968. — С. 43.
Заслугой Толстого было то, что он, кажется, первый обратил внимание на тысячи безвестных русских людей, которые молча выполняли свой долг, не думая ни о славе, ни о чинах. Они несли на своих плечах основную тяжесть войны, и им принадлежит в первую очередь заслуга спасения России. Несомненно, русским людям, чтобы принять решение идти воевать с интервентами, не нужны были никакие теории и идеи. И вот Толстой прибегает к вряд ли правомерному приему: он экстраполирует совершенно особый момент на всю историю, как бы говоря своим современникам, увлеченным политической борьбой: вот как совершаются исторические события.
Самой лучшей иллюстрацией мысли писателя о стихийности исторического процесса служит оставление Москвы ее жителями. Они покидают город не по приказу властей, не под влиянием газет, не по примеру вождя, а по своей личной воле. Они «уезжали каждый для себя, а вместе с тем, только вследствие того, что они уезжали, и совершилось то величественное событие, которое навсегда останется славой русского народа».
Но могли бы стихийно произойти, например, реформы или революция? Как раз такие события, накануне которых стояла Россия? По мысли писателя, ход истории определяет равнодействующая множества людских произволов. Если так, то очевидно, что великие исторические события совершаются благодаря единству воли отдельных людей, их однонаправленности. Так, в войне с Наполеоном большинство русских людей действовало на основании одного и того же чувства, которое лежало в душе каждого из них.
Но в другие моменты истории задача состоит именно в том, чтобы создать единство общества, народа, как это было в 60-е годы, когда писалась «Война и мир». Тогда все большее число людей вовлекалось в политическую жизнь, и соответственно возрастала роль идей и печатного слова, которая, по сути, отрицалась Толстым в его книге.
Герои русского социального романа были носителями общественных настроений и идей, определявших их поведение и судьбу. В романах Тургенева герои высшей категории приобщаются к общей исторической жизни через идеи, так же как Волохов, Райский, Вера в «Обрыве» и, уж конечно, герои «Что делать?». Главные герои «Войны и мира» совсем иной эстетической природы. Они наделены автором свободой выбора жизненных ценностей, они многократно переживают кризис своих убеждений и разочарование в целом мироустройстве, пока не находят высший, уже ничем неколебимый смысл жизни. И прежде всего они разочаровываются в политических и общественных интересах (как неподлинных, не затрагивающих глубинную сущность человека), то есть как раз тех, что занимали героев русского социального романа.
Духовное развитие человека у Толстого, его возможность приблизиться к истине обусловлены сомнением и отчаянием, то есть состоянием, когда он мыслит серьезно, по-настоящему. Так, упорно и сосредоточенно думает о жизни Пьер после дуэли с Долоховым и разрыва с Элен. Он не увлекается мыслью, как в салоне Шерер, не хочет кого-то поразить или удивить своими взглядами, а думает так настойчиво, как борются за жизнь. Пьер ищет ответы на самые насущные вопросы, которые встают перед человеком в кризисные минуты его жизни. «Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что я такое? Что такое жизнь, что смерть?Какая сила управляет всем? — спрашивал он себя».
Пьер не находит ответа, ему открывается картина мира, где каждый стремится к своей цели, преследует свои интересы, и истина — что хорошо для одного, неизбежно плохо для другого. В конце концов, он приходит к мысли о неизбежной смерти. Внешне такой ход мысли выглядит непоследовательным. Но в действительности совершенно закономерен, потому что именно конечность жизни делает все относительным, ничтожным и вносит дисгармонию в жизнь человека. Глядя на жалкую торговку, предлагающую свой товар, Пьер думает: «Разве может что-нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти? Смерть, которая все кончит и которая должна придти нынче или завтра — все равно через мгновение, в сравнении с вечностью».
Пьер доходит в своем мышлении до последней черты, до самого глубокого основания не только своего существа, но и всей цивилизации, характер которой определяется отношением к жизни и смерти. Смерть обессмысливает жизнь, поэтому все религии, направлявшие жизнь народов на протяжении веков и тысячелетий, всегда решали прежде всего проблему смерти и учили, как надо к ней относится, чтобы победить ее.
И Пьеру удается вырваться из безнадежного круга одних и тех же мыслей благодаря обращению к древнему знанию — к религии. В беседе со старым масоном Баздеевым выяснилась поверхностность и неосновательность атеизма Пьера, который, по мнению его собеседника, «есть образ мысли большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества».
Отсюда начинается путь Богопознания Пьера. Речь идет о совершенно особом знании, которое имеет мало общего с научным или повседневным. Мы не можем знать Бога, как мы знаем естественные законы или математические правила. По словам Баздеева, Бог — существо «вечное и бесконечное во всех своих свойствах, всемогущее и непостижимое». Очевидно, Толстой описывал не какую-то особую масонскую веру, а истинную в его представлении религию. Баздеев чрезвычайно тверд в своей вере и в то же время смиренен и сознает ограниченность и недостаточность ее в силу своего личного несовершенства. Для постижения духовной истины, затрагивающей все существо человека, необходимы не только интеллектуальные, но и нравственные усилия, по мере которых человек приближается к Богу. Поэтому наставник Пьера предупреждает его: «Бог не постигается умом, а постигается жизнью». И вся дальнейшая история Пьера и Андрея подтверждает справедливость слов Баздеева. Под воздействием жизни они будут терять веру и вновь ее обретать.
Разочаровываются ли герои в жизни, которая становится для них тягостной и безрадостной, сомневаются или даже не верят в Бога — одно остается для них несомненным: без Бога нет смысла в жизни. «Ежели есть Бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель; и высшее счастье человека состоит в том, чтобы стремиться к достижению их. Надо жить, любить, надо верить, — говорил Пьер, — что живем не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там, во всем (он указал на небо)».
По убеждению Толстого и его героев, только существование Бога делает возможным и вечную, неизменную истину, и нравственный закон, и высшее счастье человека. Истина, счастье, бесконечность — неразделимы в понятии Бога. Если нет Бога и вечной жизни, если человек не связан с бесконечностью, то нет и не может быть никакой истины, все переменчиво, относительно, субъективно и нельзя знать, что хорошо, что плохо.
На страстную речь Пьера князь Андрей ответил не отрицанием, а словами сомнения и надежды: «Да, коли бы это так было!» Он, как человек, видимо, воспитанный своим отцом в духе просветительства XVIII века, был атеистом, но при этом он не мог представить осмысленную радостную жизнь без Бога. Он подсмеивался над «божьими» людьми княжны Марьи, но у него не было сомнения в том, что без Бога жизнь человека не имеет смысла. Простая, традиционная вера сестры не удовлетворяла князя Андрея, не разрешала его сомнений, но он завидовал ей: «...хорошо бы это было, ежели бы все было так ясно и просто, как оно кажется княжне Марье <...> Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: “Господи, помилуй меня."».
Для утверждения веры Толстой прибегает к своеобразному приему: сначала она предстает в слове, а затем в живом опыте героя, в его чувстве. В разговоре с Андреем Пьер говорил о бессмертии души, а в плену пережил его. Он осознал свою причастность к бесконечности, его чувства нашли отклик и подтверждение в мире. «Высоко в светлом небе стоял полный месяц. Леса и поля, невидные прежде вне расположения лагеря, открывались теперь вдали. И еще дальше этих лесов и полей виднелась светлая, колеблющаяся, зовущая в себя бесконечная даль. “И все это мое, и все это во мне, и все это я! ” — думал Пьер».
Наивысшее чувство радости, восторг переживает герой в осознании единства с Универсумом. И выше ничего в жизни человека нет. Счастье — это гармония; ощущая абсолютную гармонию с миром, которая не может быть превзойдена, человек испытывает высшее счастье, с которым не могут сравниться самые смелые фантазии социальных утопий.
Для того чтобы заострить внимание читателя на абсолютном характере гармонии, переживаемой Пьером, Толстой делает ощутимым «восхождение» героя, выделив в нем три ступени. Счастливому человеку кажется, что весь мир принадлежит ему: «все это мое». Но более высокой ступенью будет другое чувство: «все это во мне». Наконец, «все это я» — редчайшее переживание, доступное только мистикам, когда исчезает различие субъекта и объекта и рождается высшая степень единства и счастья, радости, восторга. Как ни редко это чувство и как ни мало кому доступно в полной мере, оно все же имеет отношение к каждому, поскольку есть высшее проявление того, что присутствует всегда и везде в любом человеческом обществе. Это чувство есть идеал, которым Толстой мерит достижения героя. Перед ним даже мировая слава — ничто, и потому князю Андрею, увидевшему бесконечное небо, открывается ничтожество Наполеона. Великим называют того, кто превосходит всех остальных, от кого зависит счастье, благополучие, жизнь и смерть многих. С точки зрения автора «Войны и мира», определяющий человеческую судьбу момент — связь с бесконечностью, ведущая человека к Богу. Тот, кто познает себя в вечном и бесконечном мире, не может быть измерен конечными оценками славы, величия, пользы и т.д. В книге, где бесконечность реальна, Наполеон не может быть признан великим, в ней другая мера.
Искания героев, Пьера и Андрея, — не просто какая-то частная тема в книге Толстого: они открывают сущность мира, изображенного в ней. Возможность достижения абсолютной гармонии есть залог и источник радости, которая разлита по всему произведению Толстого. Подобной книги, может быть, нет во всей мировой литературе.
Мистическое чувство Пьера совсем не случайно, не вдруг снизошло на него. Оно выросло из опыта, который он получил на Бородинском поле, от зрелища расстрела, от встречи с Каратаевым. После Бородинского сражения он пришел к мысли: «Ничем не может владеть человек, пока он боится смерти. А кто не боится ее, тому принадлежит все». И вот в какой-то миг он испытал чувство слияния своего Я с Универсумом.
Находит истину и Андрей Болконский. Некоторые исследователи в его смерти видели чуть ли не знак какой-то духовнонравственной недостаточности, заставляющей писателя увести его со страниц книги до ее окончания. На самом деле Толстой доверяет Болконскому высшую миссию — миссию борьбы со смертью — в силу его исключительных внутренних качеств. Во время болезни князь Андрей неотступно думал о жизни и смерти. «И больше о смерти. Он чувствовал себя ближе к ней». Его духовный путь продолжался, он искал последнюю истину, которая бы примирила его со смертью.
Толстой передал мысли, к которым пришел его герой незадолго до своей кончины. Это мысли о любви, о Боге, о вечности. Они очень важны, они утешительны для князя Андрея. «Но это были только мысли. Что-то недоставало в них, что-то было односторонне личное, умственное — не было очевидности». «Мыслей» человеку недостаточно, потому что они относительны и субъективны, ему нужно то, что есть на самом деле — реальность. Умирающий Болконский жаждет чего-то несомненного, незыблемого, объективного, и он нашел его, но передать то, что открылось ему, невозможно. Новое и последнее знание князя Андрея — особое знание и в слове не выражается. Но оно проявляется непосредственной реальностью, действиями, тем, как он уходит из этого мира.
Смерть князя Андрея убеждает присутствующих, близких ему, что он узнал истину. Но не всех, кто был рядом, а только самых близких — Наташу и Марью, чья любовь к нему позволила им проникнуть в суть происходящего. «Они обе видели, как он глубже и глубже, медленно и спокойно, опускался от них куда-то туда, и обе знали, что это так должно быть, и что это хорошо». Последние слова — «и что это хорошо» — восхитили Н. Лескова, он считал их необыкновенными, не знающими примера во всей мировой литературе: так о смерти главного героя не писал никто.
У гроба князя Андрея все плакали: графиня и Соня, старый граф и сын Болконского, Николушка. Их горе было искренне и неподдельно, но к чувству каждого из них примешивался субъективный оттенок. И только чувства Наташи и Марьи были вызваны самой смертью князя Андрея, и Л. Толстой противопоставил их остальным. «Наташа и княжна Марья теперь тоже плакали, но они плакали не от своего личного горя; они плакали от благоговейного умиления, охватившего их души перед сознанием простого и торжественного таинства смерти, совершившегося перед ними». Их чувства вызваны объективной реальностью, которая открылась им благодаря их любви.
В книге, задача которой — заставить читателя полюбить жизнь, смерть — простое и торжественное таинство.
Среди многих определений «Войны и мира» несомненное право на существование имеет и такое: это произведение, герои которого стремятся к бесконечному и обретают его. Чтобы прояснить исключительную важность категории «бесконечности» в мировоззрении Толстого, приведем его дневниковую запись от 8 марта 1902 года: «Вересаев пишет, что после одушевления служения людям наступает разочарование, компромиссы. Он спрашивает: отчего? А только оттого, что это делалось по гипнозу, по кружковскому чувству, по славе людской, а не по установленному отношению к бесконечному»21.
Речь здесь о том, что человек, положивший смысл своей жизни в общественном служении людям, всегда приходит в конце концов к глубокому разочарованию. Об этом написана повесть Вересаева. Толстой отвечает на вопрос автора. Человек, по его мнению, не должен строить свою жизнь исходя из стремления к славе, которая переменчива и ненадежна. Необходимо осознать себя в вечном и бесконечном мире и через установление «отношения к бесконечному» определять свое жизненное поведение, в том числе и служение людям.
Только бесконечность дает человеку истинную меру вещей и создает верную перспективу картины мира22. Не только Пьер, но и другие герои книги Толстого испытывают в отдельные мгновения чувство сопричастности великому, непостижимому. Так, князь Андрей, слушая пение Наташи, переживает сложное и неожиданное чувство: он счастлив и одновременно ему грустно и даже хочется плакать. «Главное, о чем ему хотелось плакать, была вдруг живо осознанная им страшная противоположность между чем-то бесконечным — великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем-то узким и телесным, чем он был сам и даже была она».
21 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 54. — С. 126.
22 Ср. «Всякое глубокое мировоззрение есть мистика — в том смысле, что оно дает человеку ощущение связи с бесконечным». Швейцер А. Жизнь и мысли. — М., 1996. — С. 141.
Красота музыки и голоса Наташи пробуждает в князе Андрее сознание бесконечного начала, присущего человеку, в сравнении с которым его личное счастье любви оказывается недостаточным, поэтому он счастлив и вместе с тем испытывает грусть.
Даже Николаю Ростову, склонному признавать над собой превосходство то Долохова, то Денисова, доступно это чувство безусловной значимости каждого человека. Проиграв в карты Долохову большую сумму, он, подавленный горем, приходит домой, где застает веселящуюся молодежь и поющую Наташу, и против своей воли начинает петь вместе с сестрой. «О, как задрожала эта терция, и как тронулось что-то лучшее, что было в душе Ростова. И это что- то было независимо от всего в мире, и выше всего в мире».
И сильнейшее чувство счастья любви князя Андрея, и горе Ростова оказываются все же чем-то относительным; есть в человеке нечто высшее, независимое. Как зарница, в кульминационный момент жизни героев вспыхивает в них чувство бесконечности, собственно, оно и есть незыблемая основа оптимизма Толстого, его жизнелюбия. Оно отличает его от Гончарова, Тургенева, Герцена, Островского, Чернышевского, с одной стороны, и Чехова, с другой, и роднит его с Достоевским. Возможность счастья, радости, свободы в произведении писателя обеспечено осознанием человеком своей связи с бесконечностью. Как известно, Толстой постоянно менял свои взгляды и после «Войны и мира» пережил кризис мировоззрения, заставивший его пересмотреть многое, но его интуиция бесконечности осталась неизменной.
Свою «Исповедь» Толстой закончил описанием сна. Ему снится, что он лежит на постели, подвешенной на веревках над бездонной пропастью, и, стараясь устроится надежнее, чувствует, что соскальзывает вниз, и спрашивает себя: что же делать? И тут ему открывается бездна вверху, и он начинает смотреть только вверх, и страх его проходит. «...Ия гляжу все дальше и дальше в бесконечность вверху и чувствую, что я успокаиваюсь, помню все, что было, и вспоминаю, как это все случилось: как я шевелил ногами, как я повис, как я ужаснулся и как спасся от ужаса тем, что стал глядеть вверх».
«Анна Каренина» как семейный роман. «Если бы мне сказали, что я могу написать роман, которым я неоспоримо установил кажущиеся мне верными воззрения на все социальные вопросы, я бы не посвятил и двух часов труда на такой роман, но если бы мне сказали, что то, что я напишу, будут читать теперешние дети лет через 20 и будут над ним плакать и смеяться и полюблять жизнь, я бы посвятил ему всю свою жизнь и все свои силы»23. Так Толстой в самый разгар работы над «Войной и миром» сформулировал свое понимание литературы, которым руководствовался в то время. В 70-е годы все меняется, он пишет «Анну Каренину» и отдает несколько лет упорного труда, чтобы разрешить проблему и установить «верное воззрение» на социальный вопрос, бывший актуальным и волновавший русское общество.
23 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 61. — С. 100.
Это вопрос об эмансипации женщины, поднятый еще Белинским в его знаменитой статье «Евгений Онегин», где он осудил Татьяну, отвергнувшую любовь Онегина. В целом в русском обществе и литературе господствовали передовые, прогрессивные взгляды, отстаивающие равноправие женщины с мужчиной, защищавшие ее чувства от лицемерных условностей общества, ее права на любовь, которая и представлялась высшей ценностью.
Толстой, так же как и в «Войне и мире», занялся переоценкой ценностей и выступил против общепринятых мнений, освященных во имя прогресса. И прежде всего он взял под защиту не любовь, не чувства любящих, а семью, уже это было неожиданностью для читателей и критики и мешало им правильно понять роман. Несмотря на все усилия Толстого «Анну Каренину» воспринимали в соответствии с духом времени как одно из великого множества произведений, написанных в защиту свободной любви. А Толстой видел назначение литературы в том, чтобы открыть «людям нечто новое, неизвестное им и, большей частью, противоположное тому, что считается несомненным большой публикой»24.
Общепринятое выступает в форме передового, нового воззрения, презирающего старые идеалы как отсталые, старомодные и смешные. Толстой в «Анне Карениной» переворачивает привычные представления о любви, семье, отношении полов на 180 градусов, показывая истину, красоту и добро в банальном, старомодном и ложь в том, что казалось обществу несомненным, новым и поэтичным.
24 Там же. — Т. 78. — С. 219.
Он, как и другие русские романисты, исследует и оценивает идеалы эпохи, но они у него не носят теоретический, сознательный характер. Герои не спорят и не обсуждают их, как, к примеру, в романах Тургенева и Гончарова, где спор является существенным средством оценки идеи героев. У Толстого рассуждения героев на общие темы не выражают их глубинной сущности. То, что сказано об одном из эпизодических героев, Свияжском, — он держал «при себе мысли только для общественного употребления» — может быть отнесено почти ко всем героям романа.
Личность в изображении Толстого имеет прочное, почти неизменное ядро, окруженное периферийной сферой философских, религиозных, общественно-политических и других взглядов, которые легко и даже незаметно могут изменяться, при этом личность остается той же. Так, Вронский незаметно для себя, под влиянием внешних обстоятельств стал сторонником прогресса. Стива Облонский имел определенные взгляды «и изменял их, только когда большинство изменяло их, или, лучше сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно изменялись».
У Гончарова, Тургенева, Достоевского теоретические взгляды героев определяют их поведение, у Толстого в «Анне Карениной» судьба главных героев оказывается зависимой от убеждений, бессознательно усвоенных с детства, они представлены как наиболее прочные. Толстой в романе стремится найти основу современности, находящуюся глубже внешней сферы общественно-политических взглядов и общую в равной степени для различных партий. И он находит суть эпохи в идеале, согласно которому жизнь должна быть удовольствием, наслаждением, не подчиненной никаким нравственным законам. Всякое нравственное требование воспринимается в обществе, изображенном в романе, как узкий морализм, как покушение на свободу человека, отрицание его радостей и удовольствий.
«Но в этом-то и цель образования: изо всего сделать наслаждение», — так откровенно цинично формулирует основной жизненный принцип Стива Облонский. «Ну, если это цель, то я желал бы быть диким», — отвечает ему Левин, очевидно, выражающий мысль, разделяемую автором. Принцип удовольствия последовательно и открыто выступает в образе Стивы, но в рассеянном, стертом виде, имеет всеобщий характер.
Хорошо то, что приносит удовольствие, — этот критерий лежит в основе жизнепонимания современного человека. Рассказывая об отношении Вронского к Кити, Толстой замечает: «Он не мог поверить тому, что то, что доставляло такое большое и хорошее удовольствие ему, а главное ей, могло быть дурно». Анна в момент прозрения перед самоубийством приходит к выводу: «Всем нам хочется сладкого, вкусного. Нет конфет, то грязного мороженого».
Наслаждение жизнью, удовольствие — святыня, которой поклоняются в современном обществе, и в этом отношении аристократический круг в «Анне Карениной» и разночинцы из «Что делать?» солидарны и в равной степени «новые люди». Что хорошо, что дурно — герои романа определяют не из незыблемого всеобщего нравственного закона, а по произволу чувства удовольствия. В глазах писателя вечный соблазн человека — прожить легко, уйдя от тягостей повседневности, страданий, — получил санкцию общественного одобрения.
С точки зрения автора «Анны Карениной», такое понимание жизни выхолащивало ее, делало легковесной, призрачной, рано или поздно приводящей человека к глубокому разочарованию или даже отчаянию. «Настоящая, серьезная жизнь, — писал Толстой в Дневнике, — только та, которая идет по сознаваемому высшему закону: жизнь же, руководимая похотями, страстями, рассуждениями, есть только преддверие жизни, приготовление к ней, есть сон»25. Показательно, что Толстой ставит в один ряд похоти, страсти и рассуждения как неверные, ошибочные руководства в жизни человека.
Принцип — «из всего сделать наслаждение» — не согласуется с правильным взглядом на брак и семейные отношения, что в глазах Толстого грозило опасностью самой сути жизни. Он был убежден, что «род человеческий развивается только в семье»26 и ее разрушение чревато бедственными последствиями для человечества. Семья есть основание, исток и рода, и личности. Она необходима для существования как «общего», так и «частного». Если «общее» — человеческий род, народ, общество, государство — не может обойтись без семьи, то и отдельный человек, согласно Толстому, только в семье живет полноценной, серьезной жизнью. А у современников писателя исчезло должное понимание семьи, ее глубочайшего значения в жизни человека и общества.
25 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 56. — С. 88.
26 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 61. — С. 33.
Толстой дает в романе целый свод взглядов на семью, принадлежащих в том числе и героям эпизодическим, что лишний раз подтверждает ее тематически центральное положение в романе. Толстой вывел в «Анне Карениной» множество очень разных героев: Облонского, Яшвина, Катавасова, Серпуховского, Вронского, Петрицкого, которые относятся к семье либо с явной антипатией, либо как к чему-то второстепенному.
Вронский и его друзья видят в ней нечто прозаическое, скучное — удел серых, обыкновенных людей. Для Яшвина и Катавасова брак — помеха, одному заниматься наукой, другому играть в карты. Очень важно заметить, что взгляды героев на семью носят не теоретический, а чисто практический характер. Герои следуют им в жизни, поэтому они настоящие, хотя и неверные, с точки зрения автора. Они характеризуют духовную атмосферу глубокого неблагополучия современного общества, в котором вершится трагическая судьба Анны Карениной. Толстовская «мысль семейная» предстает в сложном соединении всех эпизодов, событий, судеб героев, но стержень ее образуют две сюжетные линии: Анна — Вронский, Кити — Левин. Не надо забывать, что хотя роман назван именем одной героини, ее история занимает только около трети всего произведения.
Истории героев, очевидно, развиваются параллельно и разнонаправленно: Кити и Левин от разочарования, тяжелых переживаний приходят к прочному и спокойному семейному счастью; Анна и Вронский неуклонно и неотвратимо движутся навстречу трагедии. Причина противоположности судеб героев — в различном отношении их к семье. Их взгляды не сталкиваются на публичной арене споров, как у Тургенева и Гончарова, а оцениваются жизненным итогом. Идеалы героев не становятся предметом рефлексии и обсуждения.
«Вронский никогда не знал семейной жизни» — так начинается глава, рассказывающая о его отношении к Кити. Фраза — ключевая к образу, определяющая и объясняющая историю любви Вронского и Анны. Именно здесь следует искать истоки трагедии этих героев.
Вронский не получил истинного, элементарного, самого необходимого, согласно Толстому, образования в семье, которое приобщает человека к духовным основам жизни не с помощью книг, учебных заведений, а через непосредственное общение с матерью, отцом, братьями. Он не прошел начальную школу воспитания человека, где закладывается фундамент личности. «Женитьба для него никогда не представлялась возможностью. Он не только не любил семейной жизни, но в семье, и в особенности в муже, по тому общему взгляду холостого мира, в котором он жил, он представлял себе нечто чуждое, враждебное, а всего более — смешное».
Толстой, следуя заветам русского реалистического романа, рассказал о воспитании героев, сформировавшем ядро их личности, которое составляют часто бессознательные симпатии и антипатии. Показательно, что только о воспитании двух героев — Левина и Вронского — Толстой посчитал нужным сообщить читателю, что свидетельствует об их особом значении для освещения судьбы главной героини.
В соответствии с традициями реализма как объясняющего искусства повествование о первой поре жизни героев носит аналитический характер. Как и в главах о воспитании Онегина, Татьяны, Лаврецкого, Обломова, здесь находится ключ к судьбе героев. Толстой не рассказывает подробно, как они воспитывались: какие читали книги, кто были их учителя и гувернеры. Он сообщает только об одном, очевидно, для него самом важном и существенном — о чувствах Левина и Вронского к своим матерям. Вронский «в душе своей не уважал матери и, не давая себе в том отчета, не любил ее...»
Для Левина понятие о матери было «священным воспоминанием, и будущая жена его должна была быть в его воображении повторением того прелестного, святого идеала женщины, каким была для него мать». Линия, связывающая образ матери с женой, проведена Толстым четко и определенно. Любовь к матери, выпавшая на долю ребенка, формирует истинное, глубокое и серьезное отношение к женщине. «Любовь к женщине он (Левин. — В.Л.) не только не мог себе представить без брака, но он прежде представлял себе семью, а потом уже ту женщину, которая даст ему семью».
Если общие, теоретические взгляды героев романа легко меняются и порой даже незаметно для них самих, то чувства и убеждения, вынесенные из детства, составляют прочную, неизменную основу личности. Поэтому отношение к семье определено у Толстого не теориями, а чувством, приобретенным в жизненном опыте. Он был убежден: «Человек познает что-либо вполне только своей жизнью. Это высшее или, скорее, глубочайшее знание»27. Вронский был лишен того глубочайшего знания счастливой жизни в семье, которым обладал Левин. Мать Вронского обвиняла в несчастьях сына Каренину, но в действительности вина в большей степени лежала на ней самой. «Мать его (Вронского. — В.Л.) была в молодости блестящая светская женщина, имевшая во время замужества, и в особенности после, много романов, известных всему свету».
27 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 55. — С. 29.
Образ матери, семейные чувства, полученные Левиным в детстве, направляли его в жизни. Почему он был уверен, что счастье достижимо в семье? Потому что оно уже было у него. Какой должна быть семья, как строить отношения между мужем, женой, детьми? Левин знал точные и исчерпывающие ответы на эти вопросы — такой, в какой он родился, так, как строили их его отец и мать. Тяжело больной, бездомный, скитающийся по гостиницам Николай заклинает брата: «Да смотри же, ничего не переменяй в доме, но скорее женись и опять заведи то же, что было». Не по книгам, не по людским, передовым теориям надо создавать семью, а опираясь на традицию, на пример прошлого. То, что предлагает теория, — недостоверно и часто расходится с жизнью, возможность того, что уже было, не может быть поставлена под сомнение.
Как мы уже говорили выше, Толстой не сталкивает различные воззрения в спорах героев, а как бы взвешивает «на внутренних весах» разные формы жизни. У него прав не тот, кто побеждает в словесном поединке или любовном соперничестве, а тот, кто счастлив. Сопереживание различным героям и определение внутренней ценности жизни каждого из них — основная духовная работа толстовского читателя. Ход художественного сопоставления жизней героев очевиден в «Анне Карениной».
Бесконечное число романов написано о преградах и помехах на пути влюбленных, страдающих из-за разбитых надежд. В романе Толстого трагическая ситуация складывается после и в результате осуществления желаний героев. Центр тяжести перенесен с ухаживания, соперничества, ожидания любви на изображение жизни любовников. Вся поэзия томления и ожидания, составляющая главный интерес многих романов, полемически игнорируется Толстым как нечто несущественное. Ухаживанию Вронского за Анной посвящено буквально несколько страниц, а длилось оно почти год.
Если, к примеру, в тургеневских романах герой испытывается любовью, способностью сделать один решительный шаг к объяснению с любимой, то у Толстого суть героя раскрывается в совместной жизни, в процессе, а не в моменте. В произведениях, рассказывающих о стремлении героя к любви, счастье представляется осуществлением желания, а вся остальная жизнь как бы лишается ценности и значения.
Толстой отвергал такой взгляд как извращающий суть жизненного пути человека. По его убеждению, жизненная пора, когда человек ищет свою любовь, столь излюбленная романистами, есть еще не жизнь, а только преддверие ее. Для Толстого наиболее ответственный и серьезный период начинается тогда, когда влюбленные, соединившись, ведут совместную жизнь, именно тогда и раскрывается человек и выясняется истинная цена его идеалов и убеждений.
Анна и Вронский осуществляют идеал свободной любви. Богатые, молодые, красивые, они поселяются в небольшом итальянском городке в старинном палаццо. Они имеют все, о чем только могли мечтать герои многих романов. Но сбывшиеся желания не приносят им ожидаемого счастья. Вронский чувствует глубокую неудовлетворенность, заставляющую его беспорядочно искать занятие, которое бы развлекло его. «И как голодное животное хватает всякий показывающийся предмет, надеясь найти в нем пищу, так и Вронский совершенно бессознательно хватался то за политику, то за новые книги, то за картины». Он не может утолить свой духовный голод потому, что ищет развлечение, в силу своего отношения к жизни, которое как бы замыкает его в магическом круге оценок: «скучно» — «интересно». Вронский думает спастись от пустоты жизни, стремясь к развлечению, которое неизбежно порождает скуку.
Какова же жизнь Левина и Кити, положенная Толстым на другую чашу весов? Писатель не приукрашивает ее. Далекая от идиллии, она заполнена будничными заботами, трудом, омрачена ссорами и смертью брата Левина, Николая. Сцена его умирания выписана Толстым тщательно, в суровых реалистических тонах, с неэстетичными подробностями. Семейная, обыкновенная, совсем не блестящая жизнь Кити и Левина превосходит изящную, красивую жизнь путешествующих любовников потому, что она преодолевает смерть и служит продолжению рода. Левина любовь Кити «спасла от отчаяния».
Даже в самые благополучные свои дни Анна не была по- настоящему счастлива. Вспомним ее признание Долли: «Я не стою презрения. Я именно несчастна». Толстой показывает два совершенно различных рода любви: любовников и мужа и жены. Это разные чувства. Любовь связывает Анну с Вронским, но не объединяет. Каждый из них сохраняет свой частный, эгоистический интерес, поэтому борьба между ними, ведущая к разрыву, неотвратима.
Вспоминая ссору с Вронским, Анна открывает, что каждый стремился причинить другому боль, она чувствовала «в себе поднимающееся желание борьбы». И Анна, и Вронский делают усилия, пытаясь подавить в себе раздражение, стараясь избегать ссор, и не могут, поскольку причина вражды глубоко скрыта от них и они боятся и не хотят ее осознать.
Подобные ссоры происходят и у Кити с Левиным. Кити также устраивает Левину беспричинную сцену ревности, как и Анна Вронскому. Но Левин чувствует обиду только на мгновение. «Он понял, что она не только близка ему, но, что он теперь не знает, где кончается она и начинается он...» Недаром Толстой описал венчание Кити с Левиным. Для него это не пустой, формальный обряд, а истинное благословение молодых на новую жизнь, где они уже не те два человека, что были до обряда, а совсем другие. Они исполнили требования брака в действительности: «...сегоради оставит человек отца и матерь и прилепится к жене, будет два в плоть едину». Левин и Кити едины, и потому вражды и борьбы между ними не может быть.
Вражда Анны и Вронского, самых близких друг другу людей, — трагический парадокс отношений, завершающихся самоубийством Анны. Оно было не только прекращением ее мучительного положения, но и актом борьбы с Вронским. Анна в последнем монологе перед смертью перебирает одну за другой возможности разрешения конфликта и все их отбрасывает как несостоятельные, не затрагивающие существа проблемы. Перед последним шагом, вблизи смерти она начинает ясно понимать, что все мучения совместной жизни с Вронским — в природе ее отношений с ним. Именно поэтому Анна не придает никакого значения своему положению в обществе: не добивается развода, не стремится узаконить связь с Вронским. «Ну, пусть я придумаю себе то, чего я хочу, чтобы быть счастливой. Ну? Я получаю развод, Алексей Александрович отдает мне Сережу, и я выхожу замуж за Вронского <...> А между мною и Вронским какое же я придумаю новое чувство? Возможно ли какое-нибудь не счастье, а только не мученье? Нет и нет! — ответила она себе теперь без малейшего колебания. — Невозможно!» Как бы отвечая будущим критикам романа, героиня Толстого отметает самое распространенное объяснение ее самоубийства — общественное осуждение — и указывает действительную причину — чувство, которое связывает ее с Вронским. Вся трагедия Анны внутри, и поэтому она неизбежна.
Английский писатель Д. Лоуренс утверждал, что единственной причиной смерти Карениной было грубое общественное осуждение, которое Толстой представил в романе как «Божью кару». Суждение ошибочное, но оно остро ставит проблему, точно называя две разные, противоборствующие силы в романе: общество и Бог.
Общество способствовало нарушению героями нравственного закона, олицетворенного в Боге. Вронский, преследуя Анну, поступал в духе идеалов общества и знал, что «роль человека, приставшего к замужней женщине и во что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье, что роль эта имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна...».
Отсюда становится понятным смысл эпиграфа: «Мне отмщение, и аз воздам». Нравственный закон есть божественное установление, и потому он неотвратим. Его невозможно обойти, в отличие от юридического он — внутри человека, действует через его чувство. Его двойной смысл: от Бога и внутри человека — и выражен эпиграфом. «Аз» — это и сам себя наказывающий за преступление человек, и всевидящий Бог.
Охрана семьи, бывшей на протяжении тысячелетий истоком жизни и школой человечества, не может быть вверена общественному мнению. Семья сохраняется силой более могущественной и совершенно неотвратимой — внутренней природой человека, абсолютизированной формой которой и является Бог.
Роман «Анна Каренина» — вершина философско-религиозного реализма русской литературы, в нем ясно просматриваются родовые черты направления: объясняющий познавательный пафос, достигший предела, — автор открывает не что-либо, а всеобщий закон человеческого существования. Закон не временный, связанный с историческими условиями, которые были предметом исследования в романах социального реализма Герцена, Гончарова, Тургенева, а вечный, данный Богом.
Подобных произведений, в которых мир предстает постигнутым до своих метафизических глубин, последующая литература, и русская, и мировая, кажется, не знает. В этом отношении «Анна Каренина» — произведение уникальное, как и весь русский реализм в целом.
Заканчивая работу над «Анной Карениной», Л. Толстой пережил духовный кризис: разочаровался в своих идеалах, потерял смысл жизни в такой степени, что был готов завершить ее самоубийством.
«И, счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться». В этих строках из «Анны Карениной» Толстой поведал о себе. События личной жизни ворвались в роман, привнеся в него тему поиска смысла жизни и борьбы со смертью, центральную в творчестве писателя. Но в романе она прозвучала скорее как анонс будущих произведений, чем как полноправная составляющая целого. Слишком бегло, и потому схематично, Толстой рассказал о сомнениях Левина и его обретении новой веры. К тому же сам писатель проблемы еще не решил и берега не достиг.
«Исповедь» (1882). В полном согласии с убеждением, что назначение писателя в том, чтобы рассказать читателю о тех взглядах, которые сделали его жизнь радостной, Толстой, разочаровавшись в своих жизненных идеалах, оставляет литературу и весь отдается внутренней работе поиска нового смысла жизни.
О том, как и почему его перестало удовлетворять и приносить ему радость прежнее понимание жизни и как и в чем он обрел новую веру, вернувшую ему душевное спокойствие и счастье, Толстой поведал в своей знаменитой «Исповеди». Она была закончена в 1882 г., но ее публикация в России была запрещена духовной цензурой, и впервые она была напечатана на родине автора только в 1906 г. Однако русское общество ознакомилось с новым произведением Толстого гораздо раньше, прочитав его в списках.
«Исповедь» была резко осуждена и признана вредной обоими враждующими не на жизнь, а на смерть лагерями — властью и революционерами, что со всей очевидностью обнажило их глубокое родство, состоящее в общей для них вере в насилие и ненависти к свободному слову.
Ее появление настолько органично в русской литературе XIX века, что кажется, что она не могла не появиться. Внутренняя движущая сила, направленная на поиск смысла жизни, закономерно привела к жанру, выходящему за черту, отделяющую литературу от жизни. В «Исповеди» автор говорит не о вымышленных, а о действительных событиях своей жизни и не косвенно, через художественные образы, а прямо выражает свои сокровенные взгляды. Одновременно произведение Толстого является исповедью-покаянием, признанием в грехах.
Благодаря переплетению глубоко личного, интимного и общего, «Исповедь» стала необычайно важным документом эпохи, литературы и биографии писателя. Читая ее, мы вновь проходим по ряду основных проблем русской литературы и прежде всего сталкиваемся с той, что следует признать глобальной и все остальные определяющей — с проблемой потери веры в Бога. «Я был крещен и воспитан в православной христианской вере. Меня учили ей и с детства, и во все время моего отрочества и юности. Но когда я 18-ти лет вышел со второго курса университета, я не верил уже ни во что из того, чему меня учили».
В «Исповеди» мы не находим подтверждения столь популярного в нашем обществе мифа о злокозненных нигилистах, разрушивших веру. Картина состояния религии в обществе, нарисованная Толстым, не позволяет указать на одну причину, найти одного виновника. Несомненно, вера переживала кризис и теряла своих приверженцев. Первое, еще неосознанное, сомнение породили в душе Толстого-ребенка не атеисты — Белинский, Герцен и Чернышевский, а окружающие его люди, считавшие себя православными христианами. Он вспоминает, что когда его старший брат, Дмитрий, «предался вере и стал ходить ко всем службам, поститься, вести чистую и нравственную жизнь, то... все, и даже старшие, не переставая, поднимали его на смех... »
Из шуток и насмешек над истинно верующим братом будущий писатель сделал «заключение о том, что учить катехизис надо, ходить в церковь надо, но слишком серьезно всего этого принимать не следует».
Но не принимать веру всерьез означает — не иметь ее вовсе, поскольку ее сущность состоит в том, что она захватывает человека всего, без остатка. «Вера — это состояние предельной заинтересованности <...> Ее содержание бесконечно важно для верующего»28. Недаром Христос в Евангелии постоянно борется с книжниками и фарисеями, т.е. с людьми, которые считаются и выдают себя за верующих.
28 Тиллих П. Избранное. Теология культуры. — М., 1995. — С. 134.
Среди разных форм безбожия легкое, «не слишком серьезное» отношение — самое гибельное для веры. Оно только сохраняет видимость религии, но на самом деле превращается в пустую форму, лишенную содержания.
«По жизни человека, — пишет Толстой, — по делам его как теперь, так и тогда никак нельзя узнать, верующий он или нет». Для автора «Исповеди» критерий подлинной веры один — жизнь человека в согласии с вероучением. Если он совершает обряды и ходит в церковь, но ведет жизнь безнравственную, то не может считаться христианином.
Далекими от подлинной религиозности, с точки зрения Толстого, которую разделяют, кажется, все серьезные ученые- богословы и религиозные мыслители, является и тот разряд людей, которые стремятся сделать из религии средство для достижения каких-либо житейский целей. «Эти люди — самые коренные неверующие, потому что если вера для них — средство для достижения каких-нибудь целей, то это уже наверно не вера». Такими посторонними религии могут быть цели и самые низкие, лично-корыстные, и даже высокие, например улучшение нравов общества.
Из «Исповеди» видно, что Толстой потерял веру под влиянием общей атмосферы, как и большинство людей его круга. «Сообщенное мне с детства вероучение исчезло во мне так же, как и в других...» Вера не была разрушена кем-то и чем-то конкретным, а «исчезла».
Отпав от традиционной религии, Толстой стал жить, как и большинство образованных людей, верой в прогресс. Но она оказалась неподлинной, потому что, во-первых, провозглашая любовь к человеку, допускала смертную казнь. Когда Толстой увидел ее зрелище в Париже, то понял «всем своим существом», «что никакие теории разумности существующего и прогресса не могут оправдать этого поступка...»
А во-вторых, теория прогресса не могла ответить на главный вопрос: каков смысл жизни, не уничтожаемый смертью?
Мировоззрение Толстого потрясла смерть его любимого старшего брата, Николая. «Умный, добрый, серьезный человек, он заболел молодым, страдал более года и мучительно умер, не понимая, зачем он жил и еще менее понимая, зачем он умирает. Никакие теории ничего не могли ответить на эти вопросы ни мне, — признается писатель, — ни ему во время его медленного и мучительного умирания». Толстой называет теорию прогресса «суеверием», так определяемым В. Далем: «суеверие — ошибочное, пустое, вздорное, ложное верованье во что либо».
Хотя сомнения запали в душу Толстого, он продолжал ту же жизнь, веря, что как писатель он служит прогрессу, улучшению жизни всего человечества. Но начиная, видимо, с 1875 или 1876 года с ним «стало случаться что-то очень странное», на него «стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни», как будто он не знал, как ему жить, что делать. «Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом?»
Все, что составляло жизнь и радовало его, вдруг стало представляться ничтожным и ненужным: хозяйство, семья, литература. «Или думая о той славе, которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: “Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, — ну и что ж!"
И я ничего и ничего не мог ответить».
Толстой не знал, чего ему желать. «Жизнь моя опостылела — какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от нее».
Боясь поддаться соблазну и покончить жизнь самоубийством, он перестал ходить на охоту. И с этого момента Толстой начинает искать смысл жизни, который может его спасти. Сначала он обращается к науке и убеждается, что она ничего не может ответить на его сомнения и вопросы о смысле жизни. Тогда он берется за философию, та, по его мнению, утверждает, что жизнь есть зло и не имеет смысла. Согласно Толстому, Соломон, Сократ, Будда, Шопенгауэр единодушны в отрицании жизни. «“Все в мире — и глупость и мудрость, и богатство и нищета, и веселье и горе — все суета и пустяки. Человек умрет, и ничего не останется. И это глупо” — говорит Соломон».
Не найдя ничего ни в науке, ни в философии, придя к мысли, подтверждаемой всеми мудрецами прошлого и настоящего, что жизнь есть зло и потому «надо избавиться от нее», Толстой, однако, испытывал сомнения в истинности своего вывода. Он «чувствовал, что тут что-то неладное». Ему пришла в голову мысль: жизнь есть зло, но как же жили и живут миллионы людей? И здесь Толстой сделал важное для себя открытие — помимо науки и философии есть особая область знания, порожденная, как и наука и философия, способностью человеческого духа, тоже особой.
Он понял, что и другим людям, и ему «смысл жизни и возможность жизни давала вера». Как мы уже отмечали, в истории человечества было немало народов, не имевших ни науки, ни философии, но не было ни одного, у которого не было бы веры, религии. Это говорит о том, что религия есть самое необходимое условие жизни человечества. «Я начинал понимать, — пишет Толстой, — что в ответах, даваемых верою, хранится глубочайшая мудрость человечества, и что я не имел права отрицать их на основании разума, и что главное, ответы эти одни отвечают на вопросы жизни».
Толстой понял глубокий смысл веры, ее назначение и дал ее определение: «...вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет. Вера есть сила жизни. Если человек живет, то он во что-нибудь да верит». Это определение общее, включающее в себя все, что делает для человека жизнь желанной, когда «он во что-нибудь да верит».
Но среди множества человеческих вер есть подлинные и неподлинные. Люди постоянно разочаровывались в вере в конечное, в чем бы оно ни заключалось: будь то богатство, слава, общественная польза, жизненные удовольствия и т.д. Подлинная вера, по мнению Толстого, к которой он причисляет все традиционные религии, «конечному существованию человека придает смысл бесконечного, смысл, не уничтожаемый страданиями, лишениями и смертью».
Но признав за религией глубокую мудрость, которая единственная объясняет человеческую жизнь и придает ей смысл, Толстой все же не обрел душевного равновесия и возможности продолжать жизнь. Он изучает различные религии по книгам и «по живым людям, окружавшим» его. Общаясь с образованными верующими людьми, Толстой обнаружил, «что-то, что выдавали они за веру, было не объяснение, а затемнение смысла жизни». Они не жили по провозглашенной ими истине и «боялись лишений, страданий, смерти» так же, как и он, и, следовательно, не было у них никакой веры, и научить они его ничему не могли.
А вот «вся жизнь верующих и трудящихся была подтверждением того смысла жизни, который давала им вера», и Толстой увидел, что «эти люди живут, страдают и приближаются к смерти, со спокойствием, чаще всего с радостью». И вот тогда с Толстым, по его словам, «случился переворот». «Со мной случилось то, что жизнь нашего круга — богатых, ученых — не только опротивела мне, но потеряла всякий смысл. Все наши действия, рассуждения, наука, искусства — все это предстало мне как баловство. Я понял, что искать смысла в этом нельзя. Действия же трудящегося народа, творящего жизнь, представились мне единым настоящим делом. И я понял, что смысл, придаваемый этой жизни, есть истина, и я принял его».
Здесь, с этого момента, строгая последовательность изложения «Исповеди» нарушается, и ясность мысли покидает Толстого.
После происшедшего переворота, когда он нашел истину, мрачные мысли о самоубийстве, однако, не оставили его. Ему понадобился второй переворот, и неясно, в каком отношении, временном и смысловом, он находится к первому.
Уже признав, что истина, в согласии с которой живет народ, спасительна, он продолжал искать Бога. И не обретал его. «И чем больше я молился, тем очевиднее мне было, что он не слышит меня, и что нет никого такого, к которому бы можно было обращаться».
Спасение пришло к Толстому внезапно, в результате озарения. Однажды он в очередной раз шел по кругу бесконечных мыслей о Боге и вдруг заметил, что когда он думает о нем, ему радостно и легко, а когда сомневается и не верит, все начинает «умирать вокруг» него и в нем. И Толстой сказал себе: «стоит мне знать о Боге, и я живу; стоит забыть, не верить в него, и я умираю». «Так чего же я ищу еще? — воскрикнул во мне голос. — Так вот он. Он — то, без чего нельзя жить. Знать Бога и жить — одно и то же. Бог есть жизнь. <...> И сильнее, чем когда-нибудь все осветилось во мне и вокруг меня, и свет уже не покидал меня.
И я спасся от самоубийства».
Признание веры и жизни народа оказалось недостаточным для обретения Толстым истины, придающей смысл его существованию. У простых людей, занятых физическим трудом, он нашел единство веры и жизни. Он делает, как ему кажется, открытие, «что знание истины можно найти только жизнью», хотя уже в «Войне и мире» мысль эта выражена прямо и неоднократно. Богатые и ученые люди, ведущие паразитический образ жизни, не могут постичь ее действительный смысл.
Благодаря общению с народом Толстой понял, что «истину закрыло от него не столько заблуждение мысли, сколько сама жизнь... в тех исключительных условиях эпикурейства, удовлетворения похотям, в которых» он «провел ее». Истинный смысл жизни знают только те люди, которые «добывают жизнь, несут ее на себе». Трудящийся народ, творящий жизнь, — обладатель истины, потому что только он занят «единым настоящим делом».
Понятна любовь Толстого к народу, сочувствие к нему, его презрение к богатым; можно принять и как личную, нравственную позицию предпочтение физического труда всем другим видам человеческой деятельности. Но как теория организации всей человеческой жизни, дающая решение всех проблем современности, на что она, по сути, претендовала, толстовская социальная философия поражает своей несостоятельностью. Картина ее осуществления, кажется, ничего, кроме тоски, ужаса и скуки, вызвать не может. Видимо, избавившись от ученых паразитов, люди будут жить в пещерах и норах, поскольку сделать даже железный топор с помощью одного физического труда невозможно, как и колесо, которое надо сначала изобрести. Очевидно, в их поселениях не будет ни школ, ни больниц, ни церквей. Ведь в разряд паразитов у Толстого попали и священники, и учителя, и врачи.
Сразу же, как только «Исповедь» стала известна русскому читателю в списках, на нее откликнулся И.С. Тургенев в письме Д.В. Григоровичу. «Прочел ее с великим интересом: вещь замечательная по искренности, правдивости и силе убеждения. Но построена она вся на неверных посылках — и в конце концов приводит к самому мрачному отрицанию всякой живой жизни... Это тоже своего рода нигилизм... И все-таки Толстой едва ли не самый замечательный человек современной России!»29
29 Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Письма. — Т. 13. — М., 1968. — С. 89.
Мысль Толстого совершает траекторию, подобную той, что проделала и мысль авторов других универсальных проектов устройства счастья всего человечества. Стремясь защитить жизнь человека от духовного опустошения из-за сведения ее «к удовлетворению похотям», автор «Исповеди» пришел к «отрицанию живой жизни».
Какой роковой изъян поражал мысль даже великих людей XIX века, когда они пытались создать учение счастливой жизни всего человечества? Может быть, здесь сказывался грех классовосословного мышления? К. Маркс идеализировал пролетариат, лишенный каких-либо сословных недостатков и призванный установить царство Божие на земле, разрешив все проблемы и сняв все противоречия. Толстой заверяет, что идеальный образ жизни не надо искать и создавать, он уже осуществлен на деле русским крестьянством, его следует только принять всему человечеству. Автора «Войны и мира» можно назвать специалистом по критике теоретического мышления, и тем удивительнее его собственные просчеты, когда он создает свое учение.
Самое убедительное опровержение тезиса, что крестьянин знает истинный смысл жизни в силу своего социального положения, так сказать, неизбежно и обязательно, мы находим у самого Толстого. В конкретных случаях жизни, когда он не создавал свою теорию и был свободен от ее влияния, он писал о крестьянах нечто совершенно противоречащее, по существу полностью ее отрицающее.
Приведу несколько дневниковых записей Толстого:
14 ноября. Ясная поляна. 89. «Как у нас впереди идеалы высокие, а жизнь подлая, и у народа жизнь высокая, а идеалы подлые»30.
«Подлые идеалы» — так оценивает сам Толстой понимание смысла жизни народом.
19 сентября. Ясная поляна. 90. «Как недоступны учению истины мужики. Так полны они своими интересами и привычками»31.
5 августа. 95. Ясная поляна. «12) Застала меня буря в Колпне. Я просидел у мужиков. Они богатые и ужинали: картошки, хлеб, огурцы было особенное угощение. Рахитические дети, измученные работой члены, без постели, мухи, нечистота. И ужаснее всего безнадежность душевного спасения. Не верят в будущую жизнь, не верят в возможность жить по Христу»32.
30 Толстой Л. Н. Юб. изд. — Т. 50. — С. 179.
31 Толстой Л. Н. Юб. изд. — Т. 51. — С. 89.
32 Толстой Л. Н. Юб. изд. — Т. 53. — С. 50.
Замечательная картина того, как жизнь в прах разбивает теорию. На деле оказывается, что трудовая жизнь совсем не обязательно приводит человека к Богу. Разумеется, справедливо будет возражение, что ведь не все же мужики были так безнадежны, как колпненские хозяева, приютившие Толстого. Вот именно, что не все, но это «не все» и опровергает теорию.
Но Толстой никогда не был чистым теоретиком и всегда стремился привести свою жизнь в согласие со своими взглядами. Пережив кризис, он меняет образ жизни, «опрощается»; признав веру народа за истину, начинает ходить в церковь, строго исполнять все обряды. Но постепенно его стали одолевать сомнения, многое и в обрядах, и в вероучении представлялось непонятным и даже бессмысленным, но так дорога была ему вера, дававшая возможность жизни, что Толстой «бессознательно скрывал от себя противоречия и неясности вероучения». «Исполняя обряды церкви», он «смирял свой разум и подчинял себя тому преданию, которое имело все человечество».
Толстой ясно понимал, что разум ограничен в своих возможностях и у человечества есть глубокая мудрость, которую нельзя отрицать на основе разума, что, однако, не означает отказа от разума, который приведет к невозможности отличать истину от лжи, мудрость от глупости, неправду от правды.
Толстой принимает то, что недоступно разуму, но отвергает все, что ему противоречит. «Всякое необъяснимое положение» должно представляться, по его мнению, «как необходимость разума же», «чтобы все то, что необъяснимо, было таково не потому, что требования... ума неправильны (они правильны, и вне их я ничего понять не могу), но потому что» у разума есть пределы.
Опираясь на положение, что в религии необходимо отличать то, что недоступно, от того, что противоречит разуму, Толстой пришел к выводу, что в учении есть истина несомненно, «но несомненно и то, что в ней есть ложь», и надо «найти истину и ложь, и отделить одно от другого».
Он, по существу, не принял обрядовую сторону вероучения. Но все же главной причиной его отпадения от церкви и основным предметом критики стало отношение христианских церквей друг к другу и к войне.
Толстой общался с людьми разных религиозных учений и среди католиков, протестантов, старообрядцев, молокан встречал много «людей нравственно высоких и истинно верующих». «Я желал, — пишет он, — быть братом этих людей. И что же? То учение, которое обещало мне соединить всех единою верою и любовью, это самое учение в лице своих лучших представителей сказало мне, что это все люди, находящиеся во лжи, что то, что дает им силу жизни, есть искушение дьявола и что мы одни в обладании единой возможной истины».
Толстой считал, «что утверждение о том, что ты во лжи, а я в истине, есть самое жестокое слово, которое может сказать один человек другому...». Таким образом, вероучение, должное объединять людей в любви, «разрушает то, что оно должно произвести».
По мнению Толстого, для человека, жившего в разных странах и знающего «презрительное, самоуверенное, непоколебимое отрицание, с которым относится католик к православному и протестанту, православный к католику и протестанту и протестант к обоим», очевидна неправда всякой конфессии или секты, объявляющей только себя в истине, а всех других во лжи. Он считал неоспоримо истинным и совершенно неопровержимым то, «что если два утверждения друг друга отрицают, то ни в том, ни в другом нет той единой истины, какою должна быть вера».
И уж никак не мог Толстой, убежденный противник насилия, принять одобрение христианскими церквями войны, которое невозможно совместить с Христовой проповедью братской любви между людьми. Таковы основные разногласия великого писателя с традиционной христианской религией, заставившие его отказаться от церковной веры.
Как уже было сказано нами в начале раздела, две противоборствующие силы — официальная власть и революционеры — признали «Исповедь» вредной книгой. В наше время для очень многих, особенно в близких к церкви кругах, она остается таковой, хотя за сто с лишним лет, прошедших со дня появления этой работы Толстого, многое в мире изменилось. И давно уже в цивилизованном обществе перестали оценивать произведения литературы, философии и науки как вредные. Кажется, всем стало ясно, что не бывает вредных книг, а есть плохие и хорошие, талантливые и бездарные. Истине не страшна никакая критика. Ницше признан одним из самых радикальных критиков христианства. Но все крупные теологи ХХ века изучают его, а не проклинают, и благодарны философу за его мысли, возражая и споря с которыми, они углубляют понимание Христа и его учения.
Известный русский богослов, последний обер-прокурор Синода, А. Карташев, высказал немало критических слов о религиозных взглядах Толстого, но и отдал ему должное: «Но хорошо ли, худо Толстой проповедует Христово учение — его служение в этом направлении громадно. В наш век эмансипации от положительных религий он является проповедником новой и свободной отданности Евангелию Иисуса. По смелому почину Толстого слова “Бог” и “Христос” перестали быть запретными для русского интеллигента, а отчасти и в целом мире»33.
33 Карташев А. Толстой, как богослов // Из истории русской литературы и журналистики. Ежегодник. — М., 2009. — С. 288.
«Смерть Ивана Ильича» (1886). Первым художественным произведением после кризиса Толстого стала его повесть «Смерть Ивана Ильича», в которой речь идет о понимании и оценке героем собственной жизни, что роднит ее с произведениями Чехова; но в отличие от них в «Смерти Ивана Ильича» присутствует объяснение причины «ужасной» жизни героя. Действительность в повести — феномен исторический: мировоззрение героя есть порождение и характерная примета нового времени. Объясняющий, исторический пафос, как и в «Анне Карениной», достигает в повести наивысшего накала: автором отыскивается одна господствующая черта, определяющая всю жизнь современного человека.
В дальнейшем развитие литературы будет состоять в отказе от претензии объяснять человеческую жизнь, открывать в ней причины и следствия и даже универсальные законы. И тенденция несогласия с важнейшим принципом реализма XIX века будет усиливаться от Чехова к Бунину и затем к Набокову, которого можно назвать воинствующим антиреалистом, убежденным, что никаких эпох вообще не существует.
Вера Ивана Ильича в то, что жизнь должна быть «легкой, приятной и приличной», представлена Толстым как присущая не только дворянско-чиновничьему кругу, но скорее как умонастроение эпохи, как идеал передовых людей, по крайней мере, что касается первых двух ее определений — «легкой и приятной». Новизна и необычность новой веры ярче всего проявились в отношении к смерти. Кажется, что герои повести хорошо знают, что это такое. Окончив училище, Иван Ильич приобрел брелок с надписью «предвидь конец». Как и все люди его круга, он хорошо помнил пример из гимназического учебника логики: «Кай — человек, люди смертны, следовательно, Кай смертен». Логически он признает смерть, но духовно, нравственно, по отношению к себе не допускает мысли о ней. Но как справедливо учит философия, только «моя смерть» есть действительно смерть. Традиционные воззрения на жизнь, религиозные и философские, строились исходя прежде всего из положения о неизбежности смерти. У древних греков синонимом слова «человек» было слово «смертный», которым они выражали его фундаментальное свойство. В среде, к которой принадлежал Иван Ильич, всякая мысль о смерти активно вытесняется с помощью своеобразного защитного механизма.
«“Трое суток ужасных страданий и смерть. Ведь это сейчас, всякую минуту может наступить и для меня” — подумал он (приятель Ивана Ильича. — В.Л.), и ему стало на мгновение страшно. Но тотчас же, он сам не зная как, ему на помощь пришла обычная мысль, что это случилось с Иваном Ильичем, а не с ним и что с ним этого случиться не должно и не может...» В глазах Толстого убеждение героя, что смерть есть «приключение, которое свойственно только Ивану Ильичу, но совсем не свойственно ему» — симптом неблагополучия современности. Обыкновенные, средние люди не считались с несомненной реальностью собственного существования, не принимали в расчет смерти, что становилось причиной бездуховности их жизни. Автор «Смерти Ивана Ильича» был уверен, что настоящая, серьезная духовная жизнь человека вырастает из сознания неизбежной смерти. В ней коренное противоречие человеческой жизни: стремление человека «к своему личному благу и сознание невозможности его»34.
34 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 26. — С. 327.
По мнению писателя, вся философия, все религии порождены этим противоречием. Нет мысли о смерти — нет никакой духовной жизни, которая и состоит в преодолении конечного, индивидуального существования.
Духовное свойственно людям, принимающим жизнь со всеми ее реалиями, а бездуховность живет в мире иллюзии и лжи. Только перед тем, кто смотрит на жизнь с ее неотвратимым концом реально, открывается возможность живой, подлинной жизни; для того, кто отвращает свой взор от смерти, жизнь становится подобной смерти. Такова была жизнь Ивана Ильича. Толстой изобразил ее и, в согласии с принципами реализма, ответил на вопрос «почему?». Почему она была такая, «самая простая и обыкновенная и самая ужасная»? В соединении двух определений, взятых в предельной степени — «самая», — совершенно новая художественная мысль писателя, открывающая абсолютно неизвестное ранее явление в духовной жизни человечества.
Искусство до Толстого не знало такого трагизма: ничего из того, что делало жизнь человека трагичной в литературе прошедших веков, Иван Ильич не испытывал. На его долю благополучного и преуспевающего чиновника не выпало ни лишений, ни унижений, ни крушения надежд, ни потери близких и любимых. Из его жизни, казалось, устранено все, что могло бы оправдать жестокий пафос произведения.
Не было у Ивана Ильича и пороков, которые бы примирили читателя с его «ужасной» судьбой. Не был он ни стяжателем, ни холодным, расчетливым карьеристом. Он был «человеком способным, весело-добродушным и общительным»; он — «умный, живой и приличный человек». И все же жизнь его оказалась самой ужасной. Она поражает читателя своей пустотой, будучи лишенной всего того, что делало существование героев прежних толстовских произведений значительным. В ней нет отношений между людьми. В повести показана жизненная пустыня, населенная тенями. Мы не найдем в ней природы, там не восходит и не заходит солнце, не растут деревья, не цветут цветы, там нет высокого, бесконечного неба. И столь удручающая картина — не плод фантазии автора, а мир, созданный длительными усилиями героя. Он сам систематически и неуклонно омертвляет свое существование, вытравливая из него поэзию и смысл.
Причина погубленной жизни всецело лежит внутри героя, в его понимании блага, к которому он стремился. Как и у Анны Карениной, беда Ивана Ильича не в том, что общество в силу своего неразумного устройства не позволило ему достичь законного человеческого счастья, а в том, что он ошибочно понимал благо. Он жил, как и все люди, «только для того, чтобы ему было хорошо, для своего блага», и вся мощь энергии человеческого желания счастья обратилась у Ивана Ильича в силу с обратным вектором. Он шел назад, думая, что движется вперед. Его духовная слепота покоилась на убеждении, что его цель — легкая и приятная жизнь — абсолютно истинна, поскольку все люди так живут и, более того, этот идеал одобрен современной мудростью.
В жертву благополучию Иван Ильич приносит свою личность и подлинные человеческие отношения с окружающими: на службе он мог «исключить жизненное», «откинуть человеческое», «не допускать с людьми никаких отношений, помимо служебных»; в семье, избегая неприятностей, он выгораживал «свой независимый мир» и уходил в него.
В одном из самых светлых и жизнеутверждающих произведений не только русской, но и мировой литературы, в «Войне и мире», герои находят счастье в обретении живых и многообразных человеческих связей. И чем шире мир, с которым они ощущают свое единство, тем светлее, радостней и полнее их существование. Абсолютная, высшая, доступная ему радость выпадает на долю человека тогда, когда он сознает свою причастность к бесконечности, стремление к которой заложено в самой человеческой природе. Мир же Ивана Ильича — сужающийся.
Идеал легкой, приятной жизни неверен и в принципе неосуществим, поскольку противоречит сути жизни человека; неизбежные страдания и смерть обрекают его на крах. Именно поэтому прозрение Ивана Ильича начинается с болезни. Болезнь — это «что-то страшное, новое и такое значительное, чего значительнее никогда в жизни не было с Иваном Ильичем», она стала той непреложной реальностью, которая заставила героя сначала усомниться в своей вере, затем разочароваться в ней.
Толстовское определение болезни, соединяющее положительное («новое», «значительное») с отрицательным («страшное»), открывает двойственность оценки жизни героя, начавшейся с болезни. Сколь она ни мучительна, но все же это жизнь, а не ее подобие, как было до болезни. Поэтому резко меняется характер повествования, в жизни героя появляются события, в ней начинают происходить перемены, что равнозначно появлению в ней смысла.
До болезни существование Ивана Ильича, монотонное, однообразное, бессодержательное, было подобно смерти. Констатирующая интонация первых глав порой напоминает рассказы Чехова о бессмысленной жизни его героев: «Вставал он в девять, пил кофе, читал газету, надевал вицмундир и ехал в суд». Болезнь и близкая смерть заставляют героя Толстого переосмыслить жизнь, для чего ему приходится прежде всего осознать то, что есть в действительности.
Это было неимоверно трудным делом — понять не какую-то сложную теорию или новую идею гения, а просто осмыслить то, что есть, — несомненную, обыкновенную действительность, и вот она-то оказалась недоступной герою. «В глубине души Иван Ильич знал, что он умирает, но он не только не привык к этому, но просто не понимал, никак не мог понять этого». Как видим, в повести Толстого речь идет о главном предмете русского реализма — о понимании смысла жизни. Писатель хочет выяснить причину странного феномена — непонимания героем простой, очевидной вещи — своей смертности. Ведь он — человек неглупый, и, к примеру, причина и суть его болезни не стали для него тайной. «Рассматривая анатомически и физиологически подробности о том, что, по мнению доктора, происходило в нем, он все понял».
Возникает вопрос: если «физиологически» и «анатомически» понимал, то как не понимал? — Духовно. Не понимал, что такое смерть, не вообще, а его, Ивана Ильича, смерть, что она значит для него. Не понимал не по личной тупости, а по убеждению, по умонастроению эпохи, считающей, что думать о смерти не надо, поскольку это тяжело, неприятно, а жизнь должна быть «легкой и приятной».
Заболев, Иван Ильич с помощью испытанных примеров попытался отделаться от мысли о смерти, но не получилось; заговорить смерть, избавиться от ее назойливости не удалось. Почему? Потому что смертельная болезнь относится к особого рода ситуациям в существовании человека, названных философом-экзистенциалистом К. Ясперсом «пограничными». «Это ситуации, из которых мы не можем выйти, которые не можем изменить»35.
35 Ясперс К. Введение в философию. — Минск, 2000. — С. 22.
Человек в жизни постоянно оказывается в ситуациях, где испытывает различные негативные эмоции, служащие сигналом и стимулом к действию, разрешающему проблему и, так или иначе, спасающему человека от боли, стыда, страха, голода, жажды, унижения и т.д. Но вот в пограничной ситуации ничего сделать нельзя.
«Но — странное дело — все то, что прежде заслоняло, скрывало, уничтожало сознание смерти, теперь уже не могло производить этого действия». Иван Ильич отгонял мысль о смерти, но смерть «продолжала свое, и она приходила и становилась прямо перед ним и смотрела на него, и он столбенел и огонь тух в глазах...» «И что было хуже всего — это то, что она отвлекала его к себе не затем, чтобы он делал что-нибудь, а только для того, чтобы он смотрел на нее, прямо ей в глаза, смотрел на нее и, ничего не делая, невыразимо мучался».
Толстой прекрасно раскрывает природу «пограничной» ситуации, и вполне возможно, что она была осмыслена Ясперсом не без его влияния. Ее суть заключается в двух моментах: не думать о смерти, вызывающей ужас, который в обычной ситуации порождает действие, невозможно, и сделать что-нибудь, изменить ситуацию, или выйти, уйти от нее нельзя.
Как ни ужасны были страдания Ивана Ильича с начала болезни, хуже которых, казалось, ничего быть не может, все же они постоянно усиливались. Повествование открывает все новые источники страданий героя, в чем и состоит движение, развитие смысла в этой части композиции повести.
Следуя завету Толстого о необходимости для понимания произведения постичь сцепление мыслей автора, мы должны, хотя бы бегло, сказать о тех открытиях героя, которые усиливали его мучения. «Главное мучение Ивана Ильича была ложь, — та, всеми почему- то признанная ложь, что он только болен, а не умирает...» «Эта ложь вокруг него и в нем самом более всего отравляла последние дни жизни Ивана Ильича».
Физические страдания героя усиливались невыразимым ужасом перед смертью, ложью окружающих и порожденным ею страшным одиночеством «среди многолюдного города и своих многочисленных знакомых и семьи, <...> полнее которого не могло быть нигде: ни на дне моря, ни в земле...». Но и здесь еще мучения Ивана Ильича не достигают высшей точки, и ряд негативных его открытий еще не завершен. В духовном прозрении, приносящем боль, герою нужен был еще один шаг, не менее трудный, чем признание реальности смерти.
Боль и отчаяние Ивана Ильича были так велики, что он не смог больше сдерживаться и заплакал. «Он плакал о беспомощности своей, о своем ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости бога, об отсутствии бога.
“Зачем ты все это сделал? Зачем привел меня сюда? За что, за что так ужасно мучаешь меня?"
Он и не ждал ответа и плакал о том, что нет и не может быть ответа».
Для человека невыносима мысль о бессмысленности страдания, он стремится найти смысл. Понять его — значит постичь высший смысл жизни, который уже ничто не сможет поколебать. Никогда не задумываясь, в глубине души Иван Ильич, однако, был твердо убежден, что живет нравственно, то есть в согласии со всеобщим, универсальным законом добра и справедливости, и что его приятная, легкая жизнь вполне заслуженна. Поэтому так естественно его недоумение и вопрос «за что?».
Он обращается к прошлому и начинает вспоминать не всю жизнь, а только «лучшие моменты своей приятной жизни», чтобы убедиться в ее правильности. Здесь совершается решающее событие, можно было бы сказать — открытие, если бы каждое из предшествующих не имело бы тот же статус и ранг: все они предельно значительны. «Лучшие минуты» не выдержали проверки на истинность и не устояли перед лицом смерти, и «все казавшиеся тогда радости теперь на глазах его таяли и превращались во что-то ничтожное и часто гадкое».
Смерть в глазах Толстого — великий ревизор жизни, самый строгий и потому единственно истинный критерий ее правильности. Среди сомнений, иллюзий, колебаний, постоянных перемен, обманов, лжи, недоговоренностей, двусмысленностей, с которыми человек сталкивается в жизни, смерть обладает абсолютно неизбежной достоверностью, несомненной реальностью. И потому только помня о ней, принимая ее в расчет, человек может жить реальной, подлинной, а не фантастической, призрачной, выдуманной жизнью.
Смерть, в силу своей абсолютности, служит мерой реальности жизни: то, что выстоит перед ее испытанием, обретает для человека уже неколебимое значение и смысл. Польза обществу, слава, успех, богатство, «баунти-райское наслаждение» — все эти цели, при их несомненном различии, могут обмануть человека. Это одна из тем русского реализма. О ней писали Тургенев, Толстой и особенно Чехов. Толстой, завершая усилия русских реалистов в поисках смысла, в «Смерти Ивана Ильича» выявляет роль смерти в качестве критерия и проверки жизненных целей.
Когда Иван Ильич вдруг, совершенно неожиданно для себя открыл, что вся его жизнь, за исключением детства, — «не то»: безрадостная, гадкая, унылая, пустая, он помимо своей воли впервые подумал, что, может быть, он «жил не так, как должно». Каждая мысль, к которой приходил Иван Ильич, была из разряда «не может быть, но есть», и он ее принимал после отчаянного сопротивления, так что от момента появления такой мысли до признания ее истинности проходили дни и даже недели.
Мысль о том, что его жизнь была «не то», вдруг пришла ему в голову и тут же вызвала реакцию неприятия: «“но как же не так, когда я делал все как следует?" — говорил он себе и тотчас же отгонял от себя это единственное разрешение всей загадки жизни и смерти, как что-то совершенно невозможное».
И опять перед ним возникает вопрос: «зачем, за что весь этот ужас?», и опять он «отгонял эту странную мысль», что, может быть, «он жил не так». Две последние главы начинаются одинаково: «Прошло еще две недели», «Так прошло две недели». Эти четыре недели Иван Ильич был занят борьбой с мыслью о неправильности его жизни, «он одиноко страдал все те же неразрешающиеся страдания и одиноко думал все ту же неразрешающуюся думу».
На разные лады Иван Ильич повторяет, защищаясь от страшной для него мысли, одно и то же: «...если бы сказать, что я жил не так, как надо. Но этого-то уже невозможно признать...» «“Этого-то допустить уже невозможно”, — говорил он себе...». В этой борьбе, как и прежде, когда он отгонял от себя мысль о своей смерти, он терпит поражение и вынужден все-таки признать, что жизнь его была «не то», жил он не так, как должно, не так, как надо, неправильно.
Эта страшная для Ивана Ильича мысль открылась ему ночью, а утром «каждое движение», «каждое слово» жены, дочери, лакея, доктора подтверждало ее истинность. «Он в них видел себя, все то, чем он жил, и ясно видел, что все это было не то, все это был ужасный огромный обман, закрывающий и жизнь и смерть». То, что скрывает от человека смерть, неизбежно скрывает и жизнь, поскольку одно неотрывно от другого.
Нередко и даже чаще всего студенты на вопрос: почему Иван Ильич перестал бояться смерти? — отвечают: потому, что понял, что его жизнь была плохой. Этот ответ вызывает удивление не тем, что он неверен, а тем, что он неверен максимально, абсолютно. Из всех возможных неверных ответов он самый неверный, поскольку выражает мысль, прямо противоположную толстовской.
Признав все-таки свою жизнь неправильной и сознав, что он сам «погубил все», что ему «было дано», Иван Ильич достиг пика страдания. Сознание погубленной жизни «увеличило, удесятерило его физические страдания». Мысль о том, что его жизнь была «не то», не оставляет Ивана Ильича, он снова и снова приходит к ней, а она еще усугубляет его нравственные страдания тем, что вызывает ненависть к ближним. Этот феномен следует осмыслить. Почему герой, понимающий, что он сам виноват, сам, своими руками загубил свою жизнь, ненавидит за это окружающих? Видимо, потому, что в глубине души бессознательно чувствует связь с ними и считает, вопреки всякой логике, что они обязаны помочь ему, разделить с ним его страдания, а за то, что они не делают этого, он ненавидит их.
Повесть Толстого отличается исключительно высокой концентрацией событий и, соответственно, мыслей, и думаю, что в этом отношении она не имеет равных в мировой литературе. Поэтому счет времени идет в ней на месяцы, недели, дни и даже часы и минуты.
Последняя глава, в которой всего две страницы, начинается так: «С этой минуты начался тот три дня не перестававший крик, который так был ужасен, что нельзя было за двумя дверями без ужаса слушать его». «С этой минуты», когда Иван Ильич окончательно понял и признал, что он жил не так, и возненавидел близких, ему оставалось только кричать от ужаса и боли, узнавать больше нечего было. Но в самые страшные часы жизни Ивана Ильича происходит событие — совсем иного рода, чем те, что составляют сюжетную линию, приведшую его к «этой минуте».
Раньше он только прозревал, узнавая то, что есть на самом деле. Конечно, это были очень значительные события, но все же они не могут быть признаны событиями в полном смысле слова, так как жизнь — не только познание, но главным образом деяние, действия, поступки. События — открытия, прозрения — получают свое значение, если приводят к поступкам. Иван Ильич совершает поступок, что становится самым главным событием повести, произошедшим не только в сознании героя, но и в мире, и потому в нем проявилось совместное бытие людей, которое отражено в первую очередь в слове «события».
«Это было в конце третьего дня, за час до его смерти». Сын Ивана Ильича «тихонько прокрался к отцу и подошел к его постели. Умирающий все кричал отчаянно и кидал руками. Рука его попала на голову гимназистика. Гимназистик схватил ее, прижал к губам и заплакал». В это самое время Ивану Ильичу опять пришла мысль, что его жизнь была «не то» — очередное повторение, нисколько не продвигающее сюжет и смысл повести. Но тут же происходит нечто абсолютно новое, у героя возникает мысль: а «что же “то”?».
Вот здесь наконец-то и совершается главное событие повести, ради которого она и была написана, событие особое, наивысшего ранга, самое важное в жизни каждого человека, с точки зрения Толстого. Его можно назвать «идеей», «эйдосом» всех событий вообще в жизни и в литературе или, лучше, «абсолютным событием». «Тут он почувствовал, что руку его целует кто-то. Он открыл глаза и взглянул на сына. Ему стало жалко его». Затем идет небольшой отрывок, где, вопреки представлению о хорошем стиле, несколько раз повторяется одно и то же слово «жалко». «Жалко их, надо сделать, чтобы им не больно было».
«Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому что и смерти не было. Вместо смерти был свет.
— Так вот что! — вдруг вслух проговорил он. — Какая радость!»
Итак, последние слова Ивана Ильича, сказанные им за миг до смерти, — «Какая радость!» Здесь надо разобраться, как же могло такое произойти, что герой, три дня кряду кричащий от боли, страха смерти и ненависти к ближним, вдруг избавился от всех мучений, физических и нравственных, и почувствовал радость? Не придумал ли Толстой такой фантастический конец, извратив человеческую природу ради предвзятой идеи, не солгал ли он, чтобы утешить нас?
Чтобы решить, истину или ложь сказал нам о человеке писатель, надо найти ответ на вопрос: почему Иван Ильич вдруг, в один момент перестал бояться смерти, что его спасло? Все началось с сына, который пришел к постели умирающего отца и пожалел его, что было нелегко и для чего нужно было преодолеть ужас, который вызывал крик больного. Очевидно, что ребенку помогла его любовь к отцу. Как это было миллионы раз в жизни человечества и будет всегда, любовь победила страх — феномен, свойственный жизни вообще и наблюдаемый даже у животных36. Поступок сына открыл Ивану Ильичу весь ужас страдания его близких, и потому так естественно, что он пожалел их. И это спасло его.
36 См. хотя бы стихотворения в прозе И.С. Тургенева.
Его окончательно спасло не то, что его пожалели, а что он пожалел. Как верно было кем-то замечено, чувство можно победить только чувством. Жалость к ребенку, более слабому, чем он, существу вытеснила у героя страх смерти и ненависть к ближним, что произошло непосредственным образом. И в этот момент он испытал совершенно неожиданные сначала облегчение, а потом радость. Облегчение понятно — не стало страха смерти. А радость отчего? — От повышенного чувства реальности своего неповторимого «я», которому смерть угрожала уничтожением, а сострадание подняло и расширило. Если злость, как говорил Чехов, есть своего рода слабость, то жалость, если она, разумеется, порождает поступок, деянье, есть удел силы и великодушия. Иван Ильич спасся, потому что он избавил ближних от мучения, он дал то, что может дать только сильный и «богатый». Это и принесло ему высшее сознание значимости своего «я», нужного другим, то есть он уже жил в других, и не как какой-нибудь приживал, а как необходимый для них человек, он стал частью того целого, которому не грозит «ничто», исчезновение. Так, Платон Каратаев всегда чувствовал себя частицей бесконечного мира, и потому совершенно не боялся смерти.
И последний штрих мастера в его картине жизни героя, о котором необходимо сказать. После слова «радость», которое вслух произнес герой, идет комментарий автора: «Для него все это произошло в одно мгновение, и значение этого мгновения уже не изменялось». Не изменялось, следовательно, обрело своеобразный статус абсолюта, меняться ни к чему, цель достигнута.
Освобождение от страха смерти и твердое сознание своей сопричастности жизни людей и есть сверхжизнь, бессмертие в понимании автора повести «Смерти Ивана Ильича», которая и написана в защиту жизни и сама есть торжество и победа жизни над смертью.